Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

мужском оркестре, пока мимо проезжали грузовики с истощенными, отчаявшимися девушками, отправленными на смерть. Назавтра он узнал, что среди 2500 убитых в тот октябрьский день была его дочь[159].

Альма была вынуждена постоянно балансировать: в том числе ей пришлось увеличить численность оркестра с двадцати до сорока человек, чтобы соответствовать требованиям нацистов – те настаивали, что еврейки не должны «вытеснять» христианок. Выжившие вспоминали, что некоторые еврейские девушки, которых Розе приняла в оркестр, прекрасно понимали, что почти не обладают музыкальными способностями. Даже повышая уровень исполнения, Альма, похоже, стремилась спасти как можно больше евреек.

Одной из таких счастливиц была Рахела Зельманович. Она родилась в 1921 году в польском Бендзине в семье бухгалтера и получила хорошее образование. Когда 3 августа 1943 года ее вместе с отцом депортировали в Освенцим, Рахеле был двадцать один год. Ее мать уже умерла, а старшего брата, который служил в польской армии, а затем присоединился к Сопротивлению, депортировали в Освенцим за два дня до Рахелы. Зельманович отправилась в лагерь с невестой брата, Рушкой Румбишевской, которая жила вместе с ней. Родителей Рушки к тому моменту уже депортировали и убили. Вспоминая лагерь, Рахела всегда утверждала, что обязана Рушке жизнью.

Начальная школа в Бендзине, где учились многие мандолинистки, в том числе Рахела Зельманович (третий ряд, вторая слева) и Регина Купферберг (нижний ряд, крайняя слева)

«Она была из тех, кто умеет сориентироваться, – рассказывала Рахела в 1984 году. – Такие люди всегда знают, какое решение правильное… <…> Когда мы вышли из поезда в Освенциме, она сказала: „Иди прямо… <…> покажи им, что у тебя есть силы“».

В этот момент женщины увидели, как пятидесятитрехлетнего отца Рахелы повели в другом направлении. Они бессильно смотрели, не понимая, что именно происходит, но догадывались, что его «отбраковали», так как слышали все слухи о газовых камерах.

«Через несколько дней после того, как нас обрили и вытатуировали номера, мы оказались в блоке № 15», – продолжала Рахела. Она получила номер 52816, и «в скором времени в блок зашли и спросили: „Кто тут умеет на чем-нибудь играть?“»

И она [Рушка] говорит: «Ты умеешь!»

Я ответила: «Ты с ума сошла? Здесь, в Освенциме! Я играла на мандолине в начальной школе, вот и всё умение!»

«Ну и что, терять-то нечего! Может, встретишь брата, может – отца. Для начала выберись отсюда. Может, заберешь меня позже. Может, сможешь принести еды… Одна из нас должна отсюда выбраться!»

Она действительно была моим ангелом-хранителем.

На прослушивании Рахела не сразу смогла прочитать ноты, которые перед ней положили, но ей помогла греческая скрипачка, добрая и тихая девушка Джулия Струмза. Розе велела Джулии начать играть, чтобы новенькая могла подхватить мелодию, и, когда та закончила, Рахела смогла за ней повторить.

«У меня хороший слух. Я сразу уловила ритм и сыграла дальше. Джулия помогла мне остаться в оркестре»[160].

Рахела вспоминала, что в августе 1943 года ансамбль насчитывал около сорока женщин, говоривших на разных языках. Все они жили в одном блоке. Зельманович понимала, как ей повезло, что Альма взяла ее в оркестр, но ей повезло еще раз, когда там она встретилась со скрипачкой из Берлина Хильде Грюнбаум. Отца Хильде, Давида Грюнбаума, польского еврея, депортировали в Бендзин еще до войны. Семья Рахелы подружилась с Давидом, который по стечению обстоятельств поселился в Бендзине в квартире на втором этаже прямо над ними. Давид относился к Рахеле как к дочери и читал ей все письма, что получал от Хильде, – в них она рассказывала о «Хахшаре». Рахела и сама активно участвовала в жизни похожей молодежной сионистской общины.

Хильде была безмерно рада услышать об отце:

Когда я пришла в оркестр с весточкой от ее отца, она сразу же дала мне стакан молока. Я не знала, как она достала это молоко, но она дала мне стакан. Вы не представляете, чего это тогда стоило. Хильде до сих пор говорит мне: «Опять ты с этой историей про стакан молока!» Пока я жива, никогда не забуду.

В большом оркестре такие маленькие дружеские группы были критически важны для выживания. Знакомство с Хильде позволило Рахеле почувствовать, что она хоть и потеряла всё, что было дорого ей в прошлой жизни, по крайней мере нашла место в растущем ансамбле. Что она была в безопасности настолько, насколько может быть в безопасности еврейка в Освенциме. Ее подруге Рушке повезло меньше. Она попала в швейный отряд. И хотя ей удалось избежать самой тяжелой работы, Рушка подхватила тиф и умерла. «Однажды у нее началась диарея, прямо пока мы стояли и разговаривали. Ее отправили в Ревир, и больше я ее не видела», – вспоминала Рахела[161].

Рахела Зельманович-Олевски демонстрирует татуировку с номером из Освенцима в послевоенном Израиле.

Регина, или Ривка, Купферберг тоже была родом из Бендзина. Как и тридцати тысячам других евреев, ей пришлось пройти процедуру отбора на местном футбольном стадионе, после чего ее отвезли на городской железнодорожный вокзал в стиле ар-деко, а оттуда в Освенцим. Ривка прибыла в лагерь рано утром 1 августа одним поездом с Рахелой, старшим братом и младшей сестрой и многими другими друзьями и родственниками. Поначалу она не стала прослушиваться в оркестр, так как была уверена, что играет на мандолине недостаточно хорошо, однако позже поддалась уговорам друзей. Ривка не удивилась, когда Розе ее не приняла.

Однако через несколько дней Хильде передала ей, что Альма вызывает ее обратно. По словам Регины, Альма сказала ей: «В твоих глазах что-то есть. Мне сердце не позволяет тебя отпустить»[162]. Внучка Регины Сиванна не раз слышала эту историю, пока росла. Но, возможно, глаза тут ни при чем, и Хильде сыграла более значительную роль в попытке привлечь в оркестр еще одну еврейскую девушку, чем призналась подруге. Так или иначе, Альма решила спасти Регину.

Альма спросила, умеет ли Регина записывать ноты, и, когда та выдержала испытание, поделилась своим планом: «Мы скажем эсэсовцам, что ты переписчица нот, на деле будешь моей горничной». Регина всегда говорила, что Альма была очень неприхотлива, но требовала, чтобы всё было идеально. С ней бывало непросто. Когда девушки уходили играть, Регина оставалась с несколькими польками-нееврейками нарубить дров. Они прозвали ее Золушкой[163].

Это были трудные времена для Ривки. Подобно Золушке, молодая девушка чувствовала себя вдвойне