Читать книгу - "По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский"

тех бывших своих сослуживцев, о которых говорил Шишмарев, и не только их: кроме белоглинцев, были тут бойцы других полков Чонгарской дивизии. И если раньше они гордо называли себя чонгарцами, то теперь с неменьшей гордостью говорили: «мы — федоровцы».　

Вернулись мы в свой лагерь только к ночи, и после этого посещения взаимоотношения наши с Лобным наладились.　

* * *　

С Алексеем Федоровичем виделись мы довольно часто — он регулярно навещал наш лагерь. Передача людей по его списку потребовала немало времени. Кроме того, мы передали ему некоторых наших разведчиков, связали его с рядом подпольных организаций, работавших по нашим заданиям. Проводили мы вместе и некоторые боевые операции.　

Помню: приехал он как-то к нам в феврале. День был солнечный, теплый; снег начал подтаивать, бойко звенела капель — совсем, как в марте. В такую погоду не усидишь под крышей, и мы с Алексеем Федоровичем вышли на волю.　

У землянки комендантского взвода сгрудилась большая толпа. С запада, из-за Буга, куда Логинов уже перебросил часть своего отряда, пришла группа связи. В ней было человек сорок, к тому же со всего лагеря сбежалось немало свободных от заданий и нарядов людей — охотников поговорить, расспросить, разузнать новости. Хомчук знакомился с пришедшими. Маланин также беседовал с ними, записывая что-то в свой блокнот.　

Был тут и Сенька — начальник нашей радиосвязи. Я удивился, увидев, как он после короткого разговора бросился обнимать какого-то незнакомого партизана из тех, что пришли со связью. Сенька всегда держался с подчеркнутой строгостью, не допускал никакого панибратства и только в исключительных случаях проявлял свой горячий юношеский темперамент. А тут вдруг полез обниматься и жестикулирует, совсем не по-военному, объясняя что-то товарищам. Мало того, заметив нас, он по-ребячьи ухватил за рукав незнакомца, с которым обнимался, и потащил его к нам. Красный от возбуждения, блестя глазами, он заговорил так торопливо, захлебываясь и глотая слова, что мы сначала ничего и разобрать не могли.　

— Товарищ командир, — брат!.. Товарищ дядя Петя, две похоронные получили… Погибший ведь!..　

Федоров коротким движением руки остановил его:　

— А ты не спеши, товарищ капитан, как цыган к вареникам. Говори толком.　

Строгий тон и генеральские погоны возымели действие. Сенька вытянулся, перестал махать руками:　

— Извиняюсь, товарищ генерал-майор. Необыкновенное дело. Товарищи из Польши пришли. Я подошел — интересно поговорить, и вижу знакомое лицо, на моего брата похож. Но я знаю, что брат убит: мы уж две похоронные получили. Все-таки спрашиваю, откуда он. «Из Ростова», — говорит. «Адрес?» Он адрес наш называет. Я все-таки никак не могу поверить. «А сестра у вас есть?» — говорю. «Есть. Надя». — «Ну, значит, верно. Значит, ваша фамилия Скрипник, а зовут вас Александром». — «Точно». — «А я, — говорю, — Сенька, твой брат». Вот и все.　

Братья Скрипники　

Алексея Федоровича не удовлетворил этот рассказ.　

— Позволь, а почему ты сразу не мог назвать фамилию?　

— А ведь я и сам-то не верил, проверял боковыми вопросами.　

— Да что вы — не родные, что ли? Не узнать брата — ведь это надо!　

— Нет, мы — родные. — Сенька словно оправдывался от возводимых на него обвинений. — Но ведьмы долго не виделись. Восемь лет. Он служил на Дальнем Востоке. Уехал — я мальчишкой был, школьником. И с тех пор только я и видел, что письма да фотографии. На фотографиях — офицер, как полагается, а тут, смотрю, — вон какой дядька. Не узнаешь…　

Все улыбнулись последней Сенькиной фразе, даже брат, о котором он так непочтительно отозвался. Наверное, его и в самом деле трудно было узнать. Мы смотрели на их обоих: похожи — и не похожи. Пожалуй, если бы не сказали, мы бы и не приняли их за родных. Оба были стройны, но Сенька — по-юношески тонок, а старший брат — плотен и плечист. Было какое-то сходство в лицах, у обоих одинаковые серые глаза, и только. И, конечно, теперешний «дядька» мало напоминал довоенного офицера. Скулы заросли давнишней щетиной, на голове неуклюжая, не русская кепка, на плечах гражданский пиджак, видавшие виды брюки заправлены в неудобные польские сапоги с высокими задниками.　

Немало пришлось перенести ему. Тяжело раненный, попал он в плен, выжил только благодаря своему железному здоровью, бежал, партизанил в Польше и, встретившись с нашими товарищами, присоединился к ним. А теперь стоял перед нами, улыбался горячности младшего брата и, как бы тоже оправдывая себя и его, говорил:　

— Я бы совсем не узнал Сеньку. Какой он был! А теперь — мужчина. Офицер.　

Случай был действительно из ряда вон выходящий. Алексей Федорович решил, что такое событие надо запечатлеть для памяти. С ним всегда ездил фотограф — щупленький и необычайно подвижной молодой человек. По распоряжению своего начальника он поставил братьев друг против друга, примерился, снова переставил их, обежал вокруг, отгоняя любопытных.　

— Посторонитесь. Дайте фон.　

И два раза щелкнул лейкой:　

— Благодарю вас. Завтра проявим.　

У меня до сих пор хранится маленькая, помутневшая от времени карточка, на которой во весь рост стоят так необычно встретившиеся братья.　

* * *　

Мне уже приходилось упоминать о Перевышкином мотоцикле. Я не разбираюсь в иностранных марках, но знаю, что мотоцикл был хороший. Захватили его среди прочих трофеев в Олевске, и с тех пор Перевышко предпочитал его всем остальным способам передвижения. Чуть только понадобится куда-то ехать, мой начштаба выводит свою машину, сажает в коляску Генку Тамурова (они обычно ездили вместе) и с отчаянным треском на бешеной скорости скрывается среди деревьев — только струйка дыма вьется позади.　

Федорову-Черниговскому приглянулся этот мотоцикл (ну, еще бы — с коляской!), и он предложил мне обменять его на свой — тоже трофейный. Не помню, чем он мотивировал свое предложение, но я, зная страсть Перевышко ко всяческим обменам, согласился. А Перевышко узнал об этом только тогда, когда Алексей Федорович прислал нам свой мотоцикл с запиской:　

«Мы договорились об обмене мотоциклами, что должно остаться памятью наших прекрасных дел в тылу врага. Направляю свой мотоцикл. Прошу выдать Ваш мотоцикл с коляской и 30 кг бензина».　

Сашка, прочитав эту записку, помрачнел и заворчал, — должно быть, не понравилось, что сделка состоялась без его участия.　

Я рассердился:　

— Что же ты, иногда последнюю рубашку готов махнуть, а тут уперся?　

— Да ведь, дядя Петя, мотоцикл-то какой!　

— И у него тоже мотоцикл.　

— Да ведь наш с коляской!　

— Ну, это мелочь. И все равно теперь уж неудобно отказываться… Или, может быть, тебе бензину жалко?　

Это был