Читать книгу - "Головокрады - Василий Кораблев"

в тоннеле, — сообщил Кацпер, поглаживая ствол дробовика. — На маршруте поезда этого тоннеля, конечно, нет, но для вагона он существует.

— А зачем вам оружие?

— Для безбилетников. Они проникают в вагон и создают проблемы, — объяснил Кацпер, после чего уже сам спросил: — Как? Стало легче?

— Вроде бы.

— Отлично. А щас ты, херр Клаус, ещё и обосрёшься.

Клаус не успел спросить, почему.

В дверь с другой стороны начали стучать и ломиться. Взволнованный мужской голос кричал:

— Откройте! Откройте, пожалуйста, я пан Големба. Вызовите помощь! За мной гонится убийца в маске! У него большой нож! Помогите!

Клаус вздрогнул и хотел вскочить, но старший проводник не позволил:

— У нас нет никакого Голембы. Это безбилетник.

— А вдруг он из другого вагона?

— Дурак, что ли? Наш вагон — самый нормальный по отношению к другим. В обе стороны. Если что оттуда приползло, значит, оно не наше.

За дверью раздался визг и глухие удары. Клаусу показалось, что в тамбуре кто-то рубит мясо. Затем всё стихло.

— Он ушёл? — спросил Клаус, обращаясь больше к самому себе.

— Да щас. Этот ушёл, так придут другие. Безбилетники ходят по вагону и пытаются занять места пассажиров и проводников. Адаптироваться. Так что, когда проедем тоннель, придётся провести проверку. Затаись!

Последнее слово прозвучало как приказ. Клаус замер. В дверь снова постучали.

— Клаус! Милый Клаус, ты там?

Он узнал голос Ядвиги. Волосы на голове зашевелились. Сердце предательски ёкнуло. Он в ужасе посмотрел на старшего проводника, а тот прижал палец к губам. Молчи! Ни звука!

— Я не могла сдержать своих чувств и поэтому запрыгнула в самый последний момент. Я скрывалась между вагонами. Мне нужно было сказать тебе что-то очень важное, — продолжал голос за дверью, — но мне было так стыдно. Прошу, не отворачивайся от меня, Клаус! Я люблю тебя!

Клаус дёрнулся и напоролся на металлический ствол. Пан Кацпер делал страшные глаза и гримасничал, всем видом показывая, чтобы парень молчал и не рыпался. Ядвига за дверью, видимо, поняла, что просто так ей дверь никто не откроет, и, зарыдав, сообщила:

— Я беременна, Клаус! У нас будет ребёнок! Я хотела тебе сказать, когда ты вернёшься, но меня это так мучило! Я должна была тебе сказать! Может быть, я дура, но я люблю тебя! Обними меня, Клаус! Мне так плохо!

По лицу Клауса потекли слёзы. Умом он понимал, что никакой Ядвиги за дверью нет и быть не может. Вот только… А вдруг это правда? А может, она действительно там? Ничего же дурного не случится, если они пустят её в купе?

— Кто-то идёт! — услышал он встревоженный голос Ядвиги. — Это человек в маске и с ножом в руках. Боже мой, Клаус, впусти меня! Я боюсь! Он идёт ко мне! Помогите!

За дверью послышались звуки борьбы. Ядвига закричала от боли, и Клаус не выдержал. Отпихнул направленное на него оружие и рванул к двери, не понимая ещё, что дверь закрыта на замки, а ключи у Кацпера.

Старший проводник молча ударил его в спину прикладом. Клаус всхлипнул и, упав на колени, бессильно вцепился в дверную ручку. Машинально скользнув взглядом по полу, он увидел, как из-под двери течёт что-то красное. Кровь! Неужели это кровь его невесты? Её убили…

— Вы чудовище, пан Кацпер! Святой боже, какое же вы чудовище! — простонал он.

— Ох ты! Я чудовище? Я? Ты думаешь, что там, за дверью, лежит изрезанная ножом молодая панночка? Ты проклинаешь и ненавидишь меня, херр? Ведь так? — торжествующе прорычал старший проводник.

— Ты ублюдок!

— Я учу тебя работать, кусок говна! Как ты научишься, если не будешь меня слушать, а? Что, не веришь мне? Веришь своим ушам? Чувствам веришь? Ты твари за дверью готов больше доверять, чем своему старшему товарищу, с которым только что выпивал? Так на! Попробуй на вкус кровь своей невесточки!

С этими словами пан Кацпер макнул несчастного Клауса лицом прямо в лужу крови. А потом ещё раз и ещё.

— На! Жри! Как следует жри! — приговаривал он. — Чтобы понял сразу, какие они на вкус. Они нашей крови тоже хотят, но сегодня ты их опередил. Ты попробуешь их первым. Попробуешь и запомнишь! Безбилетники играют на наших чувствах. Ждут, пока им не откроют двери, тогда они пожирают нас и становятся нами. Всегда так было. Всегда!

Дверь заскрежетала, и старший проводник живо оттащил Клауса за шкирку.

— Лезь на верхнюю полку!— приказал он.

Клаус, на ходу отплёвываясь от крови, вкус которой неожиданно оказался сладким, без промедления выполнил приказ. Сверху ему было видно, как гнётся и сминается внутрь верхний металлический лист двери. Ещё недавно такая громоздкая и чрезмерно толстая дверь уже не казалась ему надёжной защитой от того, что пыталось проникнуть к ним в купе.

— Рикошета я боюсь, вот чего, — оправдывался вслух пан Кацпер. — Дверь-то чего? Починится. А вот если дробью прилетит, то уноси готовенького. Тут надо ждать, пока оно дверь не раскурочит. Иначе сами пострадать можем.

— А поможет? — дрожащим голосом спросил Клаус.

— Как всегда. Безбилетники, они только до чувств горазды, но против доброй пульки завсегда слабину дают. Ага, а вот и наш гость!

Верхняя половина двери выгнулась и вдавилась в купе, и в образовавшуюся щель стало медленно вползать разноцветное осминожье щупальце. Клаус завизжал от страха.

— Узнаёшь невесту свою? — хохотнул пан Кацпер. — Она-то, гляжу, тебя сразу признала! Вон как к тебе торопится!

Он прицелился и выстрелил. У Клауса заложило уши. Купе заволокло дымом, и на него посыпались какие-то противные ошмётки.

— Что? Не нравится? — доносился из клубов дыма рёв проводника. — А так?

Снова раздался выстрел.

— А с загибом?

Клаус не расслышал третьего выстрела, но как-то умудрился прикусить себе язык. Вагон затрясло вновь, и Клаусу на голову упало что-то тяжёлое. Он потерял сознание.

*****

Когда он очнулся, то увидел пана Кацпера, спокойно сидевшего на нижней полке с дробовиком на коленях. Старший проводник в одиночку допивал самогон и закусывал квашеной капустой.

— А самое главное-то чего? — размышлял тот вслух. — Скука смертная. Убей хоть с десяток осьминогов, кальмаров, каракатиц разноцветных. Тоннель прошли, и снова всё на месте. Дверь на месте. Пассажиры живы. Поезд следует строго по расписанию. Только и радости, что Клаус весь пол