Читать книгу - "Истории с привидениями - Эдит Уортон"

class="p1">– Это была… ошибка… что-то я спутал… – промямлил Фэксон, слыша собственный голос словно со стороны.

Мистер Лавингтон отодвинул свой стул от стола, но тут мистер Грисбен вдруг наклонился вперед.

– Лавингтон! О чем мы только думали! Мы ведь не выпили за здоровье Фрэнка!

Мистер Лавингтон сел на место.

– Дорогой мой мальчик! Питерс, еще бутылку! – Он повернулся к племяннику. – Подобная забывчивость – непростительный грех, поэтому я не осмелюсь предложить тост сам… Ты и без моего тоста все знаешь… так что, Грисбен, вперед!

Юноша просиял, глядя на дядю.

– Нет-нет-нет! Дядя Джек! Мистер Грисбен не будет в обиде. Сегодня – только ты!

Дворецкий снова наполнил бокалы, последним – бокал мистера Лавингтона. Тот протянул свою маленькую руку, чтобы поднять его. Когда он это делал, Фэксон смотрел в сторону.

– Итак. Желаю тебе всего того хорошего, чего я желал тебе и в предыдущие годы… Я молюсь о том, чтобы те годы, которые у тебя впереди, были здоровыми, счастливыми и долгими… долгими, дорогой мой мальчик!

Руки всех сидевших за столом потянулись за бокалами. Фэксон машинально взял свой. Взгляд его по-прежнему был сосредоточен на столе, и он с неистовством, до внутренней дрожи мысленно убеждал себя: «Я не посмотрю туда! Ни за что… Ни за что…» Пальцы стиснули ножку бокала и поднесли его к губам. Он видел, что другие делают то же самое, слышал, как мистер Грисбен выкрикнул традиционное: «С днем рождения!», и отозвавшийся эхом сиплый голос Бэлча. Когда край бокала коснулся его губ, он сказал себе: «Я не посмотрю туда! Клянусь, что не посмотрю…» – и посмотрел.

Бокал был настолько полон, что требовались невероятные усилия, чтобы удерживать его, не расплескивая шампанское, несколько ужасных секунд, пока ему не удалось унять дрожь в руках и поставить бокал на стол, не прикоснувшись к вину. Только поглощенность этим занятием спасла его от того, чтобы не закричать, не потерять контроль над собой, не рухнуть в бездонную тьму, которая уже стала накрывать его. Пока был сосредоточен на бокале, он еще мог сидеть на месте, координировать свои движения и не привлекать к себе внимания, но как только бокал коснулся стола, последнее звено цепи, связывавшей его с понятием безопасности, разлетелось. Он вскочил и бросился прочь из комнаты.

IV

Когда он добежал до галереи, инстинкт самосохранения подсказал ему обернуться и сделать знак Рейнеру не ходить за ним. Он пробормотал что-то насчет внезапного приступа головной боли и того, что он скоро вернется, – молодой человек, сочувственно кивнув, пошел обратно.

У подножия лестницы Фэксон наткнулся на слугу и сухими губами выговорил:

– Мне нужно позвонить в Веймор.

– Мне очень жаль, сэр, но все провода оборваны. Мы весь последний час тщетно пытаемся снова соединить мистера Лавингтона с Нью-Йорком.

Фэксон пулей помчался к своей комнате, влетел в нее и запер дверь. Свет от лампы освещал мебель, цветы, книги; в золе еще тлело последнее полено. Он рухнул на диван и закрыл лицо руками. В комнате стояла глубокая тишина, как и во всем доме; ничто вокруг даже не намекало на то мрачное, что безмолвно происходило в комнате, из которой он так стремительно бежал. Когда он закрыл глаза, ему вдруг показалось, что на него нисходят забвение и покой. Но это длилось всего несколько мгновений; стоило ему поднять веки, как чудовищное видение вернулось. Вот оно, запечатлевшееся в его зрачках, навсегда ставшее частью его самого, неизбывный ужас, выжженный, как клеймо, в его теле и мозгу. Но почему именно в его? Почему он один был выбран, чтобы увидеть то, что он увидел? Какое ему дело до всего этого, прости Господи? Любой из остальных, снизойди на него такое жуткое видение, мог открыто заявить об этом и тем самым победить его; но он, единственный безоружный и беззащитный очевидец, которому никто бы не поверил, вздумай он открыть им то, что знал, он один из всех был выбран жертвой этой кошмарной инициации!

Он резко выпрямился, прислушиваясь, – шаги на лестнице. Наверняка кто-то шел узнать, как он, и, если ему лучше, уговорить спуститься на первый этаж и присоединиться к курильщикам. Очень осторожно он приоткрыл дверь: да, это были шаги Рейнера. Фэксон бросил взгляд в конец коридора, вспомнил о другой лестнице и метнулся туда. Единственное, чего он хотел, – это убраться из дома. Чтобы больше ни минуты не дышать здешним отвратительным воздухом! Господи, какое ему до всего этого дело?

Добежав до конца нижней галереи, он увидел холл, через который они входили. Холл был пуст, на длинном столе лежали его пальто и шапка. Надев пальто, он отодвинул щеколду и нырнул в благодатную ночь.

Тьма была непроглядной, а холод таким лютым, что у него на миг перехватило дыхание. Потом он заметил, что снегопад почти прекратился, и решительно вознамерился бежать. Деревья, стоявшие вдоль аллеи, указывали ему путь, и он быстро пошел по утоптанной дороге широким шагом. Пока он так шел, неразбериха в его голове постепенно стала упорядочиваться. Импульс к побегу все еще гнал его вперед, но он начал осознавать, что бежит от ужаса, который сам себе вообразил, и что истинной причиной побега являлось желание скрыть свое состояние от посторонних глаз, пока ему не удастся восстановить душевное равновесие.

Долгие часы, проведенные в поезде в размышлениях о своей удручающей жизненной ситуации, чувство горечи, сменившееся ожесточением, когда выяснилось, что саней из Веймора за ним не прислали, – все это выбило его из колеи. Нелепо, конечно, но, хотя он и подшучивал вместе с Рейнером над забывчивостью миссис Калм, надо признать, что воспринял он это болезненно. Вот к чему привела его кочевая жизнь: из-за отсутствия личных интересов он оказался уязвим для таких пустяков… Да, это плюс холод и усталость, ощущение безнадежности и впустую растрачиваемых способностей подвели его к опасной черте, за которую его охваченный ужасом мозг уже раза два заглядывал.

Иначе почему – какой бы логикой, человеческой или дьявольской, ни руководствоваться, – он, чужак, был выбран для этого эксперимента? Что могло это значить для него, каким образом он был с этим связан, как это могло сказаться на нем самом?.. Если только его не выбрали именно потому, что он чужой – чужой везде, так как у него нет частной жизни, нет личностного эгоизма, которым можно было бы прикрыться, как щитом, от посторонних глаз, вследствие чего и развилась его патологическая чувствительность к чужим злоключениям. От этой мысли у него мурашки пробежали по коже. Нет! Такая участь была слишком унизительна; все, что было