Читать книгу - "Они придут - Альбина Равилевна Нурисламова"

и не могу пошевелиться. Вот буквально ни голову повернуть, ни ногу согнуть, ни руку поднять. Как будто связанная. Темно, не видно ничего. Пахнет сырой землей. Я откуда-то знаю, что на мне то самое сиреневое платье, ткань липнет к коже, как мокрые бинты. И туфли те самые на ногах, жмут страшно, мне больно, хочется сбросить их, а никак. Потом я слышу стук. Тяжелые, глухие удары. Все громче, все чаще, и мне с каждой секундой все труднее дышать. Я открываю рот, хочу закричать — и понимаю, что рот забит песком. Просыпаюсь вся мокрая, трясусь, мне и жарко, и холодно одновременно. Успокоюсь кое-как, засну — и все по новой.

Лиза сочувствовала Саше, но не понимала, почему та упорно винит в происходящем постороннюю женщину. Бессонницу, дурные сны, плохое самочувствие объяснять происками ведьмы, серьезно? Все-таки при всей своей практичности, при всем уме Сашка всегда была чуток с приветом. То в акциях за чистоту города участвует, то волонтерит по субботам в доме престарелых, то уедет в горы искать себя и медитировать. Лиза доела один круассан, подумала и принялась за второй.

— Пару недель назад дома начались странности, — продолжала нести околесицу Саша. — Даже если я включаю все лампочки, тьма не рассеивается, скапливается в углах. Сколько ни проветривай, в комнатах душно, запах сильный, сладковатый, а чем пахнет, не понять. И тени. Боковым зрением то и дело промельк вижу. Обернешься — никого. Однажды проснулась утром, а на столике возле кровати лежит иконка. Маленькая такая, женщины в сумочках носят, старая, потемневшая. И с той поры я постоянно нахожу в квартире вещи, которых у меня никогда в помине не было! То пучок сухой полыни, перевязанный черной ниткой, на кухонном столе лежит. То сшитая из тряпок кукла без глаз: я покрывало откинула, собралась спать ложиться, а эта мерзость — на подушке! Позавчера вернулась с работы — в прихожей стоят старые, разбитые женские сапоги. Чужие, не мои. Лиза, я живу одна! Дверь, уходя, на три замка запираю!

Это впрямь было непонятно, но кто поручится, что Саша в помутненном сознании сама все это домой не притаскивает? Она ведь не в себе, сразу видно. Глаза бегают, руки трясутся. Лиза уже жалела, что пришла. Да, друзьям помогать надо и все такое, но, строго говоря, они уже вовсе и не близкие подруги, как когда-то. Жизнь развела: встречались редко, не перезванивались. Так уж, по старой памяти общались время от времени.

Лиза доела второй круассан. Очень вкусно, конечно. Еще бы и пирожное съесть, но ведь столько калорий во всех этих сладостях, подумать страшно. А скоро весна, пора худеть.

Саше, по всей видимости, так кусок в горло и не лез. Она не притронулась к вкусненькому, только изредка прихлебывала давно остывший напиток.

— Но самое страшное — записки, — сказала Саша, открыла сумку и выудила оттуда помятый клочок бумаги.

Положила на стол, разгладила. На листке в клеточку кривым, прыгающим почерком было выведено: «Платье впору. Покажи дорогу».

— Видишь? Это мой почерк. Я сейчас редко пишу от руки, больше на клавиатуре, как ты понимаешь. Но уж свой почерк всегда узнаю! Черточка над «т», характерная «р» с хвостиком. Я писала, сто процентов! Но когда? Как? Такие бумажки я нынче нахожу повсюду: на холодильнике, в карманах, под подушкой.

Лиза все-таки взялась за пирожное. Не пропадать же добру, раз Саша не ест!

— И что ты об этом думаешь? — спросила она.

Саша обреченно пожала плечами.

— Мне кажется, внутри меня живет кто-то другой. Тот, кто… — Она пристально взглянула на Лизу. — Кто должен уйти под землю. Лечь в могилу.

Господи, какой бред.

— Саш, физически ты, может, и здорова, но психиатр бы тебе не помешал, — прямо сказала Лиза. Сколько можно миндальничать? — Я понимаю, тебе снится, что ты в гробу, но это сон! Игра мозга. Может, тебе работу сменить? Ты чувствуешь себя запертой в обстоятельствах, несчастной…

Она поперхнулась, проглотила кусок пирожного, сделала глоток.

— Возможно, ты права, — согласилась Саша. — Спасибо, что нашла время, встретилась со мной, выслушала.

Внезапно она поднялась со стула, потянулась за курткой.

— Доедай, я заплачу, я же тебя пригласила. Ты не спеши, а мне пора.

Лиза, которую стало тяготить общество Саши, тем не менее была немного уязвлена, когда та столь стремительно собралась и покинула ее. Вывалила на подругу весь этот винегрет из снов, домыслов и страхов, а потом — спасибо, до свидания. Лиза видела, как подруга бежит по улице прочь от кафе, вжимает голову в плечи, скрывается за поворотом.

«Нахалка. Придурочная. Позови меня еще!» — сердито думала Лиза.

Спокойно доела, допила кофе и вскоре тоже покинула кафе.

А Саша тем временем вернулась домой. Оказавшись в своей квартире, прижалась спиной к стене, прикрыла глаза.

Она не рассказала Лизе обо всех ужасах. О том, как обнаружила в постели мокрый кладбищенский венок из искусственных цветов. Как утром, встав с кровати, увидела грязные следы в коридоре, словно кто-то прошелся по линолеуму босыми ногами. Как стала привыкать к запаху разложения, теперь постоянно окутывавшему некогда уютную квартиру.

Веришь ты в черную магию или нет — это не имеет значения. Она существует независимо от твоей веры. Саша теперь знала это. Как знала и то, что у нее был только один выход, если она хотела выжить.

Несколько ночей назад, проснувшись от очередного кошмара, Саша поняла, что ей следует делать. Как она сразу не додумалась? Это же очевидно: надо попробовать найти женщину, которая обрекла ее на этот кошмар, которая забрала Сашины вещи, а вместе с ними — жизнь.

Саша не стала ждать рассвета, боялась только, что номер окажется выключен, заблокирован. Но страшилась напрасно. Покупательница ответила.

— Что вы со мной сделали? Это вы виноваты, не отпирайтесь! Я продала вам свое платье и все остальное, а теперь…

Саша говорила торопливо, сбивчиво, она думала, незнакомка, лицо которой начисто стерлось из памяти, примется возражать, пошлет ее куда подальше, но та слушала, не перебивала. А потом выдала:

— Ты верно догадалась. Все из-за меня. Но ты не подумай, ничего личного. Против тебя я ничего не имею, мне тебя очень даже жаль, я не хотела, чтобы ты мучилась. Но дочку-то жальче.

Саша опешила.

— Какую еще дочку?

— Мою. Мариночку. Не должна она была умереть так рано, всего-то двадцать пять было. Ругались мы, ссорились каждый божий день. Мариночка связалась с плохими людьми, пропадала целыми днями где-то, не училась и не работала, всякое такое, сама понимаешь. А кончилось тем, что довели