Читать книгу - "День независимости - Ричард Форд"

– Вы правы, жизнь там недешевая. Но позвольте вам сказать, что большинство экспертов считает покупку, которая обходится вам в два с половиной годовых дохода, без вычета налогов, вполне разумным долговым бременем. У меня есть сейчас в Хаддаме дома (все были показаны Маркэмам и мгновенно отвергнуты) ценой в двести пятьдесят, а в скором времени появятся и новые. И, по моим ощущениям, в долгосрочной перспективе, независимо от того, кто победит, Дукакис, Буш или Джексон (ну этот навряд ли), цены в Нью-Джерси останутся прежними.

– Угу, – бормочет мистер Тэнкс, и я мгновенно ощущаю себя пройдохой (каковым, возможно, каждый риелтор и является).

Впрочем, на мой взгляд, я оказываю большую услугу человеку, которому продаю дом в городе, где жизнь терпима. А если я пытаюсь что-то продать ему и у меня это не выходит, он хотя бы начинает лучше представлять, что ему по душе (будем считать, что он может себе это позволить). Кроме того, я не сторонник идеи «разведения мостов», с реализацией которой мистеру Тэнксу, похоже, доводилось сталкиваться. Я за то, чтобы гарантировать всем и каждому одни и те же права и свободы. И если это подразумевает необходимость торговать участками земли Нью-Джерси, как пончиками, чтобы всем нам досталось по сладкому кусочку, пусть так. Все равно лет через сорок нас на этом свете уже не будет.

Иными словами, устыдить меня не так-то легко. Что касается мистера Тэнкса, он определенно стал бы недурным добавлением к нашей общине, и Кливленд-стрит приняла бы его с тем радушием, какое способно обеспечить содержимое его бумажника (вот только грузовик ему пришлось бы пристраивать где-то еще). Да и оказать человеку услугу, не попытавшись его заинтересовать, я, как ни крути, не могу.

– А что в работе риелтора самое худшее?

Он снова смотрит не на меня – в небо над крышами «Морского ветерка», где все выше восходит горбатый месяц, окруженный размытым гало. Мистер Тэнкс дает мне понять, что не готов к покупке дома в Нью-Джерси, ну и отлично. Разговоры вроде нашего он может вести с кем угодно – ему нравится бессвязно и меланхолически рассказывать о его желании оказаться в каком-нибудь месте получше, а я испортил всю малину попыткой понять, в каком и как. Может быть, он прекрасно себя чувствует, посвятив жизнь перевозке людей туда и сюда.

– Кстати, я – Фрэнк Баскомб.

Я произвожу жест из разряда «здравствуй и прощай» – протягиваю руку в сторону обтянутого зеленой тканью живота мистера Тэнкса. Он вяло сжимает лишь кончики моих пальцев. Мистер Тэнкс хоть и выглядит как вышибала из команды Винса шальных времен Барта Старра и Фаззи Терстона^[60], но рукопожатие у него, точно у светской девицы.

– Тэнкс, – это единственное, что он считает нужным проворчать.

– Ну так вот, я не знаю, есть ли в ней хоть что-то плохое, – говорю я, отвечая на его вопрос о работе риелтора и внезапно ощущая сминающую мой мозг усталость, мучительную потребность в сне. И делаю паузу, чтобы перевести дыхание. – Когда она мне надоедает, я просто стараюсь не обращать на это внимания, остаюсь дома и читаю книжку. Но если уж в ней непременно должна быть дурная сторона, так она связана с клиентами, которые убеждены, будто я хочу втюхать им дом, который они невзлюбили, что мне наплевать, нравится он им или нет. А этого со мной никогда не бывает.

И я провожу по лицу ладонью, подталкивая веки вверх, не позволяя им смежиться.

– Не любите, когда вас неправильно понимают, так? – Похоже, мне удалось позабавить мистера Тэнкса. Что-то странно булькает у него в горле, повергая меня в недоумение.

– Пожалуй, что так. Или не так.

– Я-то вашего брата всегда жульем считал, – говорит мистер Тэнкс, словно обсуждая кого-то еще с кем-то еще. – Вроде торговцев подержанными машинами. Или тех, кто продает похоронные страховки. В этом роде.

– Не вы один, я полагаю. – Мне приходит в голову, что мы стоим всего в двух футах от моего багажника, набитого риелторскими табличками, бланками предложений, квитанциями об уплате задатка, описаниями домов, памятками для клиентов, стикерами «ЦЕНА СНИЖЕНА» и «ПРОСТИТЕ, ЭТОТ ДОМ ВЫ УПУСТИЛИ». – На самом деле главная моя забота – избежать неверного понимания. Я не хотел бы поступать с вами так, как не хочу, чтобы поступили со мной, – во всяком случае, по риелторской части.

Как-то коряво получилось (из-за усталости).

– Хмх. – Вот и весь ответ мистера Тэнкса. Время наших общих наблюдений за странностями жизни истекает.

Внезапно на другом конце вереницы мотельных домиков из двери последнего, освещенного, ради которого и продолжается наше ночное бдение, выходят двое полицейских в форме, за ними следует крепыш-детектив, а за ним женщина-полицейский, тоже в форме, придерживающая за руку молодую жену в синем платье. Та, в свой черед, держит за ручку крошечную светловолосую девочку, которая обводит опасливым взглядом окрестную тьму, оглядывается на домик, а затем, словно вспомнив что-то, поворачивается, чтобы взглянуть на прилепленного к окну «субурбана» слабоумно ухмыляющегося Багса. На девочке опрятные короткие желтые шорты, теннисные туфли поверх белых носков и ярко-розовый свитерок с красным, придающим ему сходство с мишенью, сердцем спереди. Коленки девочки чуть-чуть вывернуты вовнутрь. Когда она снова оглядывается по сторонам и не находит никого знакомого, взгляд ее останавливается на мистере Тэнксе. Так, не сводя с него глаз, она и пересекает парковку, направляясь к машине без опознавательных знаков, которая отвезет ее с матерью куда-то еще, в какой-то город Коннектикута, где ничего страшного-ужасного не произошло. Там она уснет.

Они оставили свой домик открытым, а лодку – набитой более чем пригодными для покражи вещами, которые стоило бы запереть в доме или отдать на хранение. (Именно мысли об этом могли помешать мне спокойно спать, даже если бы убили мою возлюбленную, в середине какой-нибудь ночи 1984 года.)

Впрочем, перед тем как нырнуть в машину, молодая женщина оглядывается на свой домик, на «субурбан», обводит «Морской ветерок» взглядом и останавливает его на мне и мистере Тэнксе – в некотором роде своих компаньонах, сочувственно наблюдающих издали за тем, как она вступает в схватку с горем, смятением и утратой, со всем этим сразу и совершенно одна. Женщина поднимает лицо к звездам, и свет падает на него, и я вижу, что молодые, свежие черты его искажены испугом. Она уловила первый душок, первый проблеск того, что все ее прежние, существовавшие еще два часа назад связи с жизнью распались и она обратилась в часть новой системы отношений, суть которой и главное средство связи – опасливость. (Выражение ее лица не так уж и отличается от того, какое я видел на лице убившего мужа этой женщины юнца.) Я, разумеется, мог бы установить с ней подобие новой связи – словом или взглядом. Однако связь наша продлилась бы только миг, а главное, в чем она теперь нуждается, – и начинает понимать это – осторожность. Получить в молодые годы урок осторожности – не худшее, что может с нами случиться.