Читать книгу - "Бельэтаж - Николсон Бейкер"

На сферу разговоров влияли и другие периодичности: общенациональный 15-летний цикл разнообразных журналистских сенсаций; общие поправки и маятниковые гиперреакции; и самое главное – периодичность библиотек и классической серии «Пингвина», замедленное, вековое возрождение и угасание интереса к некоторым вопросам или образам мышления, переосмысление превратно понятых истин, изложенных в новой стилистике.

Я думал, что во всех этих плоскостях чередование пренебрежения и внимания к той или иной мысли подобно циклу покрывания воском и полировки, приглушения и усиления глянца, шлифовки промежуточных слоев и нанесения новых – все это происходило в долгие периоды забвения. Вот и сейчас, уже в 6-й раз за 2 рабочих недели, я уделил на пару минут внимание одной мысли Аврелия, умещающейся в единственную фразу, тем самым ненадолго перевел мысль из искусственного «пингвиновского» хранилища в сферу живой памяти, и если не считать пребывания ее у меня в голове, возможно, в эти минуты этой же мыслью больше не задавался никто – не только во всем городе, но и в целом мире. Сегодня же, впервые за 20 лет, два обособленных события напомнили мне о завязывании шнурков (3 события – если считать мгновенный прилив гордости непосредственно перед разрывом шнурка), средняя периодичность мыслей о которых составляла примерно 1/10 в год – хотя число вводит в заблуждение, поскольку, как я уже решил, следует брать для таблицы средневзвешенную частоту за краткие периоды – скажем, за 5 лет, для большей показательности, по крайней мере до смерти. Но невозможно предсказать, которая из 2 мыслей, об Аврелии или шнурках, займет более высокое положение в сводной таблице периодичностей после моей смерти[59].

Пора было уходить. Солнечная рука стала липкой; я тер ее большим пальцем, пока не образовался крошечный темно-серый цилиндрик из масла от попкорна, городской копоти, отмершей кожи и сахара с печенья. Я щелчком отбросил его. И заметил, что дата все еще видна на ладони, но после следующего мытья рук окончательно исчезнет. Мне удалось так туго свернуть и скомкать пакет из «Папы Джино», что он почти полностью влез в молочную картонку; это вывернутое наизнанку достижение доставило мне смутное удовольствие. Собрав свое имущество, запечатанный пакетик из «Си-ви-эс» и книгу, я поднялся. Раздувшуюся картонку из-под молока я выбросил – точнее, осторожно положил на вершину холмика облюбованного пчелой оставшегося после обеда мусора, уже переполнившего ближайшую урну, убедился, что картонка не свалится, пока я не отойду, – для этого я несколько секунд осторожно поддерживал ее шаткое равновесие кончиками пальцев. Примять скопившийся мусор, как полчаса назад возле «Си-ви-эс», я не мог – от любого нажима вся куча только начала бы разъезжаться. Пчела взмыла с наполненного солнцем бумажного стаканчика и улетела делать трущобный мед из найденных в стакане остатков диетической шипучки. Я вошел в вестибюль и направился к эскалатору.