Читать книгу - "Моя преступная связь с искусством - Маргарита Меклина"

Позабыв про шумеров, она обходила собравшихся на террасе, вежливо морщась, когда те с излишним милосердием брали в свои ее руку; шепот гостей сливался с шепотом листьев; затем всех позвали вовнутрь.

Когда пришедшие собрались в тесной гостиной и Нина-Наседка включила недавно записанный Z.Mannпом трек, в комнате раздались рыдания: это всхлипывала сидевшая на стуле мешковатая женщина в шляпе, служившей для скрытия бородавок на лбу.

Все время, пока из динамиков раздавалось «Aint't no more cane on the Brazos», она не переставала рыдать.

Мешковатая гостья была вокалисткой, и ее рыдания смешивались с ее собственным голосом на звучавшем в комнате треке, голосом, при помощи микширования размноженным на несколько голосов.

Создавалась иллюзия, что Z.Mannn играет со слаженным хором.

Пел мощный хор — а в комнате плакал всего лишь один человек.

Остальные, с иссушенной скептицизмом и несчетными летними сезонами кожей, в ковбойках, стояли с тарелками и дожевывали куски пирога. Эти зачинали также просто и бездумно, как сами были зачаты, между водкой и огурцом.

На треке прекрасные голоса взвивались вверх и обвивали гитару, создавая впечатление целого хора в белых одеждах; в комнате же присутствующие лицезрели мятую шляпу и телеса, заполнившие до краев невнятное платье.

Нина-Наседка подошла к ней и обняла.

Вокалистка была единственной дочерью неопрятного библиотекаря и строгой служащей отдела кадров: они не решались завести малыша, но после девяти лет тихой жизни, чей покой нарушался лишь списанными книгами, которые библитекарь приносил домой и, внося в каталог, ставил на полку, или обсуждением двух-трех человек, уволенных кадровичкой, они наконец легли, как на эшафот, в обрамленную балдахином постель и начали медленно двигаться.

Ни в тот, ни в следующие разы ничего не получилось, и после нагих натужных попыток они решили, что не суждено, и снова принялись закупать тугие пакетики, защищая от чужих посягательств свой священно-спокойный семейный союз. Неожиданно она понесла. Некрасивый, поседевший в двадцать пять лет, библиотекарь даже не мог усомниться, что ребенок не от него, так похожа на него была какая-то вся потрепанная, как тканевый корешок, неприметная и задвинутая в угол другими книгами, дочь.

Дочь обладала невиданным даром, и так чисто и сильно звучал сейчас божественный хор, что верилось, что под этим однотонным платьем и шляпой умещаются несколько человек.

2

Маргарита была приглашена на поминки, чтобы написать статью о Z.Mannn.

Она стояла сейчас на самой середине террасы, в оранжевом шейном платке и красных штанах (а в списке видных журналистов Района Залива — в самом низу), с печальным лицом и вдохновенными, волнистыми волосами, как бы позируя и напоказ, но по опыту зная, что никто не заглядывается на ее красоту.

Жизни творцов она воспринимала сквозь фертильную призму и даже о Дженис Джоплин, которую Z.Mannn так ясно помнил, несмотря на то, что все остальные встреченные им битники и хипари погрузились в мутную жижицу памяти, думала так: «Легкомысленно зачалась и так же легкомысленно испарилась, опрокинув в себя майонезную банищу наркоты».

В эту субботу произошло две попытки, оставивших в ногах и спине ломоту, но когда случайно пролилось несколько капелек, она пришла в ярость и принялась хватать попавшиеся под руку вешалки и журналы, и швырять их в закрытую дверь. Раффи, с таким трудом загнанный в детскую, сразу же прибежал; прошел целый час, прежде чем им удалось его успокоить, но после этого настроение было не то.

Музыканты, сыграв несколько песен Z.Mannna, перешли к собственным композициям, как бы показывая, что хотя один из них умер, музыка и профессионализм жить продолжают, а у Маргариты в голове вертелись фолликулы и фертильные графики. «Сегодня шестое? — думала она про себя. — Шансов в конце цикла почти уже нет, но завтра надо на всякий пожарный попробовать. Сначала в пять тридцать утра и потом в десять вечера, когда ребенок заснет.»

Ее сын, шестилетний Раффи с крутым лбом и кудрями, похожий на чрезмерно активного ангела с картины Итальянского Возрождения, гляделся в стоявшее на полу зеркало, поправляя воображаемый бант. Потом он встал с колен, поклонился игнорировавшей его публике и, опасливо погладив собаку с розовым носом, прошел на террасу, где повстречал двух детей, очевидно, брата с сестрой, схожего возраста, в изжеванных стиральной машиной футболках, с белыми, как будто вареными, лицами и полусонным выражением глаз.

Раффи сказал им «хау ар ю», и в ответ этому было только молчание и недоуменно вскинутые белесые брови: здесь дети, уже научившись у взрослых, блюли границы, пытались не касаться один другого плечом или рукавом, как пиджаки на столе.

«Да уж, Америка — это тебе не Армения», — расстроилась Маргарита и прижала Раффи к себе (когда ей казалось, что в этом месяце в ней наконец завязалась новая жизнь, она испытывала подъем чувств по отношению к сыну, как будто само это свойство — ее плодородность — делало ее намного добрей).

Раффи, говоривший в свои шесть лет на четырех языках, английском, армянском, азербайджанском и русском, простодушно кидался к любой собаке или ребенку, чтобы обнять, и в то время как собаки были приветливы, дети и взрослые отстранялись и шли мимо с каменными или удивленными лицами, совсем как сейчас, когда Маргарита сама пыталась нащупать чей-либо взгляд, а в ответ глаза натыкались на равнодушие, а руки — на штопор или кукурузные хлопья.

Рты были заняты не разговорами о только что умершем человеке, а горячей водой и едой, руки — кружками с чаем.

Неделю назад у чашки, подаренной Маргарите, треснула ручка, и ее пришлось немедленно выкинуть, чтобы кипяток вместе с обломками не пролился на ребенка. На кружке было написано «Mann Made Music», и рекламировала она его новый CD. Маргарита подумала, что трещина образовалась как раз в тот день, когда он скончался. У нее тоже были язвы и трещины, внутри все болело и ныло, но она не решалась покупать лубрикант, чтобы трения проходили полегче: а вдруг химия все там убьет.

Тут Нина-Наседка к ней подошла, с дешевой чахоткой румян и с необработанными пальцами ног, торчавшими из плетеных сандалий. Маргарита, уставясь в пол и разглядывая заплесневелого цвета ковер, соврала, что уже подготовила материал для статьи, разумеется, скрыв, что в голове-то у нее была только постель 1942-го года и копошащиеся в ней, как под прожектором времени, немолодые родители, сотворяющие тело Z.Mannna, впуская в зарождающийся эмбрион вместе с музыкальным и шизофренический ген.

«Выйдет во вторник», — сказала она и добавила: «Извините, мне надо идти».

«А куда же вы едете? Хотя бы возьмите книгу для отзывов из кафе, где он играл!» — попросила Наседка.

Маргарита в этот момент пыталась вспомнить, куда же запропали овуляционные палочки, которые могли определить самый пик, и ответила невпопад:

«Книга, в которой Ербути упоминает, как он выгнал Z.Mannna из-за метедрина и ментальных проблем, у меня уже есть», — а потом, в ответ на повторный вопрос, куда же она так спешит, объяснила: