Читать книгу - "Холодная гавань - Ричард Йейтс"

Как-то за полночь он провожал солдата с хорошенькой барышней в темноту парковки, и голос девушки звучал как сладкая песня. Она пыталась в чем-то уверить солдата, слова ее до поры до времени были неразличимы, а потом он расслышал:

— Ну кто тебе, Марвин, сказал, что ты не чуткий? Ты самый-самый чуткий.

В эту минуту Фил понял: ничего прекраснее этого он за все лето не услышит. Эти слова часами звучали в его голове, пока он бесцельно слонялся по автостоянке или глядел сквозь кольчатые звенья ограждения на склизкие сваи и черную, тихо плещущую воду.

«Ты самый-самый чуткий». Вот такие же точно слова когда-нибудь скажет ему, Филу Дрейку, его девушка, когда он их заслужит; хотя почему «когда-нибудь», это может случиться уже через пару лет, когда он станет солдатом и все у него в жизни будет под контролем.

Как ему хотелось пройти вслед за гостями в ресторан и своими глазами увидеть, что там происходит в разгар событий! Но все, что ему удавалось подсмотреть, — это как под вечер парни в нарукавниках снимают со столов перевернутые стулья и как они же под утро проделывают обратную процедуру. Ему было известно про обитые кожей кабинеты в глубоких нишах вдоль трех стен из четырех; видимо, в них и предпочитали располагаться девушки. Под стоны и тряски музыкального автомата эти особые создания поигрывают бокалом с коктейлем (джин с лаймом и содовой или ром с содовой) в одной руке, а вторую они, надо думать, с нежностью кладут на ногу своим мужчинам. И разве можно забыть популярные песни этого памятного лета сорок второго года, смутно долетавшие до него через закрытые двери «Костелло»? Например, эту:

В субботу я не был на танцах,

Где шумно и весело было.

Но что мне там делать, скажите,

Коль нету в толпе моей милой?

Или вот эту:

Говорят, ты дикарь. Мне смешны эти речи.

За тобой побегу, только ты позови.

Мое сердце, готовое прыгнуть навстречу,

Унесешь ты на крыльях любви.

На побывку приедешь, став, кажется, старше,

И, врасплох захватив, за плечо меня тронешь…

Два крыла за спиной у солдата на марше,

А сердце мое на ладони.

По окончании ночного дежурства, сунув фонарик в карман, он заходил через служебный вход на кухню — его единственная привилегия — и просил сделать ему чашку черного кофе.

— Почему ты всегда просишь черный кофе? — спросил его после третьего или четвертого раза изможденного вида мойщик посуды.

— Просто люблю, — ответил Фил, что было не совсем правдой: он пил черный кофе по примеру своей матери («Это вкусно, это бодрит и поднимает настроение. Вот почему его постоянно пьют французы»).

— Мороженое хочешь? — спросил мойщик посуды. — Есть пять видов.

— Спасибо, не надо.

— А кусок торта?

— Спасибо, нет.

— Вот что я тебе скажу, парень. Ты себе этим кофеином желудок испортишь, если ничего есть не будешь. — Мужчина неодобрительно покачал головой. — Тяжелый случай.

Глотая горячий кофе и тихо морщась, Фил внутренне соглашался с пожилым мойщиком, но не знал, что ему ответить, и от этого казался себе совсем юным и щуплым.

Через вращающиеся двери, отделявшие кухню от ресторана, в помещение ворвался Аарон, в чьи обязанности входило убирать посуду, на ходу сорвал с себя фартук и бросил в бельевую корзину. Он направился прямиком к лотку с ореховым мороженым, сдобренным кленовым сиропом, набросал себе три полновесных шарика и проглотил их в несколько присестов. Затем он швырнул грязную креманку и ложечку в раковину, где уже лежала гора посуды в мыльной горячей воде, и двинулся к выходу.

— Спокойной ночи, Аарон, — бросила ему вслед официантка, и остальные тут же подхватили: — Спокойной ночи, Аарон… Спокойной ночи, Аарон…

— Пока, девочки, — откликнулся он. — До завтра.

Утро только занималось. Крутя педалями и ощущая себя «тяжелым случаем», Фил неспешно катил домой после работы по шоссе № 9.

Но лежащие в кармане деньги и упруго накачанные шины, приятно шуршащие по асфальту и бетонке, довольно быстро улучшали настроение. Теперь он мог покупать разные вещи, даже не очень-то ему нужные. Однажды в продуваемых вентиляторами недрах старомодной скобяной лавки он приобрел перочинный нож — ему просто понравилась эта металлическая тяжесть на ладони; а чуть позже, ближе к дому, он сделал вторую остановку и купил упаковку из шести шоколадных батончиков «Милки уэй», потому что Рейчел не раз говорила, что это ее любимые.

— Как это мило, Фил! — воскликнула она. — Ты такой внимательный. Надо же, помнишь. — Но, с его позволения, сразу от лакомства отказалась, а предпочла положить батончики в холодильник, чтобы они дошли до нужной кондиции. — А себе ты, конечно, ничего не купил.

— А вот и нет. Еще как купил. Гляди!

— Ух ты. Какой красавец. Боюсь, что я с моими длинными ногтями не сумею вытащить лезвия. Ты не возьмешь на себя эту почетную обязанность, дорогой?

Он извлек с помощью большого пальца оба лезвия, длинное и короткое.

— Класс. А больше двух и не надо. Если бы тут были разные другие, как в скаутском ноже, они бы только путались под руками, нарушая существующий баланс, правда? А так он идеально подходит для игры в ножички. И смотрится лучше, и приятнее на ощупь.

— Да, наверно, — согласился он, забирая вещицу. — Я об этом как-то не думал.

— В одиннадцать лет ты был лучшим в квартале по игре в ножички. Побить тебя в такие игры было практически невозможно.

— Если тебе сейчас так кажется, я спорить не буду, — сказал он. — По мне, мы в ножички толком и не играли — просто выяснили, что бывают разные хватки. Мы, скорее, играли в игру. Так было с ножичками и со всем остальным, и со спортивными играми тоже. По крайней мере, про себя могу так сказать.

— Неправда, Фил. Ты всегда играл по-настоящему. Вспомни тач-футбол,[3]когда мы жили в Морристауне.

Я видела своими глазами, так что можешь мне не говорить.

— Рейчел, прекрати, а? Тач-футбол, сказала тоже. Я только делал вид, что играю, вот и все, а остальные мне подыгрывали.

Но она так серьезно настаивала на своем буйно разыгравшемся воображении, что под конец он сдался. По части каких-то важных для него воспоминаний Рейчел была не лучшим собеседником.

На следующий день, под вечер, когда Эван пришел домой с работы, Фил как раз собирался подняться наверх и умыться перед тем, как отправиться на свое ночное дежурство, однако его в последний момент успела перехватить сестра.

— Фил! Ты показывал Эвану свой нож?

И вот, как застенчивый подросток, он уже предъявляет шурину свою игрушку для высочайшего одобрения.