Читать книгу - "Как любят девушки. Как любят женщины - Марсель Прево"

„Я не буду женой Гектора“, бесповоротно решила я в своем уме. Оставался другой выход... быть вашей любовницей. Да простит мне Господь эту грешную мысль, на одну минуту помутившую мой рассудок.. Ни совесть, ни мысль о горе, которое я причиню моим родителям, ни боязнь общественного мнения удержали меня от этого шага, но опять таки мысль о вас, дорогой мой друг: я не хотела, чтобы когда нибудь вы почувствовали ко мне презрение.

Я была вполне убеждена, что тогда вы не осуждали меня, ведь вы взяли меня неопытную, невинную; я знала, что вы упрекали только самого себя; но потом, позднее, когда я уступлю вам в другой раз, и отдамся уже вполне сознательно.........

Бог смиловался надо мной. Он внушил мне мысль, чистую и светлую, как это солнце, заглянувшее в окна моей комнаты. Я должна была бежать, я не должна была более видеться с вами: первая, и потому извинительная ошибка должна была навсегда остаться единственной.

Остальное вы знаете. Я убежала из Бриера на рассвете того самого дня и скрылась в монастыре. Все старания моих родных вернуть меня в семью были напрасны. Здесь, в этих стенах, я проведу всю жизнь мою, тихую, спокойную, безрадостную. Я буду молить Бога, чтобы он послал вам жену чистую, невинную, красивую, любящую, такую, какой я мечтала быть для вас; молитвой этой я искупаю наш общий грех. О, я ни в чем не упрекаю вас, друг мой, вы не виновнее меня. Я не хочу, чтобы когда нибудь, позднее, угрызения совести омрачали ваше счастье. Я вас прошу только об одном, Гектор. Сохраните хорошее воспоминание о той, которая, безумно полюбив вас, отдала вам свою душу и тело, а отдавшись, сочла себя недостойной быть вашей женой, — потому что слишком сильно вас любила.

Как любят женщины

— Да что с тобою делается? Тебя ни где не видно!

— Работаю...

В это время за спиною говоривших послышался приближающийся шум двойного галона; художники обернулись и мимо них, как молния, пронеслась дама, сопровождаемая ливрейным лакеем.

— Как она прелестна!..

Тот, который произнес эти слова, приподнялся и следил за ней глазами, пока она не скрылась за поворотом аллеи.

— Ты знаешь ее? — спросил Джануцци.

— И да, и нет, — отвечал Альберто: Это г-жа Блихова.

Последнюю фразу он произнес с усилием и, тяжела дыша, с полузакрытыми глазами, стал нервно потирать руки.

— Что с тобою? Тебе дурно? — спросил его товарищ.

Альберто не отвечал. На этот раз лошади возвращались рысью, и молодая женщина, стройная, высокая, с белоснежным, очаровательным лицом, нервными губами и глубокими черными глазами, которые, казалось, смотрели и ничего не видели, — снова проехала мимо них, лаская хлыстом лошадь, изгибавшую шею и грызшую удила.

— Да что с тобою? — повторил Джануцци, почувствовав, как рука товарища с силой сжала его.

— Уйдем отсюда... — прошептал тот.

Джануцци посмотрел на него долгим, испытующим взглядом.

— Ты страдаешь? — спросил он.

И чтобы показать ему, что он все понял, прибавил:

— Да! Она одна из тех, скорее богинь, чем женщин, которых я называю роковыми... Знаешь, какая легенда сложилась о ней? Говорят, что она вдова старика — миллионера, гордая, неприступная и полная скептицизма... Но правда-ли это? Кто может знать? Эти русские какие-то странные!.. Она живет совершенно одна в своей роскошной вилле, на берегу моря, потонувшей в зелени и цветах, точно сказочный замок спящей красавицы, ни с кем не заводит знакомств и никого не принимает у себя... Эта таинственность, окружающая ее, это вечное одиночество, — делают ее еще более привлекательной... Знаешь, — все более увлекаясь, продолжал Джануцци, — до сих пор никто еще не осмеливался проникнуть к ней, никто не может сказать, что был у нее и говорил с нею.

— К чему ты говоришь мне все это? — с больной улыбкой спросил его Альберто: — Мне, ведь, пришлось видеть ее вблизи...

— Тебе? где?

— В моей студии. Она пожелала иметь портрет: одну только головку на простом полотне. Настоящий каприз артиста. О, действительно, она восхитительна со своей ледяной гордостью! И этим мраком в глазах!.. Густой такой мрак, и молнии!.. А губы? Ты рассмотрел их? Не правда-ли, какой оригинальный рисунок!.. Линия тонкая и короткая, и слегка выпуклая... характерная... А как она позировала!.. Лучше натурщицы! Но все было напрасно... Портрет не удавался... Когда я, с болью в душе, принужден был признаться ей в своей неспособности, в своем бессилии, она поблагодарила меня легким кивком и вышла, не сказав ни слова... Я вздохнул свободно!.. Честное слово!..

— Как я тебе завидую!

И взгляд молодого человека, мечтательно блуждая, устремлялся то на Арно, медленно катившую свои голубые волны, то на отдаленные группы сосен, нежными, стройными силуэтами вырисовывавшихся на лазурном небе...

***

— Поздравляю! поздравляю! Это будет настоящий шедевр! — повторил с восклицанием Джануцци.

— Что-же, ты хочешь меня утешить?

— Нет...

Среди широких листьев экзотических растений, пышно раскинувшихся вокруг, залитое светом, белоснежное тело молодой женщины, полузакрытое складками львиной шкуры, уже начинало трепетать жизнью. И в больших, сиявших как звезды глазах, влажных от страсти, и в полураскрытых губах, жаждущих поцелуя, и в маленьких расширенных ноздрях, с жадностью вдыхавших тяжелый ароматный воздух, видны были — идея художника была еще только намечена, но намечена вполне ясно — мучительная, страстная жажда острых, утонченных, новых удовольствий, истерическое безумие современной женщины, старающейся различными способами насиловать природу...

— Да картина-то сухая! — заметил Джануцци, дотронувшись пальцем до полотна: — Видно, ты давно работаешь?

— Уже три месяца, с того самого дня, как увидел ее в первый раз!

В голосе Альберто слышались рыдания, которые он не старался скрыть.

— Три месяца!? Но, ведь, это безумие! Жаль мне тебя.

***

Конечно, это было безумие, но что же делать?

Сразу, с первой встречи, с первого взгляда, он почувствовал себя совершенно порабощенным.

И теперь он не смел признаться другу, сколько мучений перенес за эти три месяца, в течение этих длинных и бесконечных бессонных ночей, в то время, как прелестный призрак постоянно стоял перед его глазами и, подобно сирене, увлекал к таинственным берегам смерти...

Да, лучше ему на веки успокоиться в тиши безмолвного, могильного мрака, раз он не может жить без нее. Ах, для него было бы довольно, если бы она позволила только находиться вблизи нее, слышать ее голос, из сострадания получить иногда