Читать книгу - "Счастливая Жизнь Филиппа Сэндмена - Микаэл Геворгович Абазян"

старались его друзья, а в особенности Ки, взгляд которой он постоянно чувствовал на себе, и это снова и снова растягивало его губы в улыбке. И немудрено: после пережитого стресса, обусловленного крайне неприятными событиями и обстоятельствами, попасть в центр внимания, понимания и уважения и не стать теплее было просто невозможно.

Плотность же тех событий была устрашающей. Омид рискнул сменить работу, но попытка сорвалась из-за махинаций, жертвой которых он поневоле стал. Это привело к серьезному разговору с работодателем, который хоть и пошел на уступки, но не смог не наложить внутренний административный штраф, который, согласно подписанным бумагам, Омид обязан был выплатить. Исчезновение так называемых «друзей» и явный, хоть и неозвученный, конфликт в офисе, создали такую ситуацию, в которой продолжать там работать было уже невозможно. Ему выплатили половину месячного оклада, но лишили гостиницы. Позвонить домой он так и не решился, тем самым оказавшись в полном одиночестве в чужой стране.

Все это время поддерживавшая Омида морально Ки не дала ему окончательно упасть и перешла к более активным действиям. Для начала она посоветовала ему перейти жить к себе домой. «Привыкнешь быстро, если чуть свою гордость поубавишь», — говорила ему она. Не до гордости было уже, и он провел первую ночь на жесткой тахте, пытаясь заснуть под звуки, доходившие откуда-то из соседних квартир.

Завтрак Ки готовить умела. Меню не было таким же разнообразным, как в гостинице, но она могла подать обычную булку с маслом, фруктовый йогурт, овощи и соленья так, что слюнки начинали течь при виде сервированного столика в ее тесной кухне. Вдобавок ко всему, она подыскала ему сносную работу на бирже — теперь уже настоящей, где работал отец одной из ее напарниц. «А что, голова на плечах есть, и чтоб не прокисли мозги тебе надо работать. На бирже тебе скучать не дадут. Глазом не успеешь моргнуть, как вечер настанет, а там и заслуженный отдых», — говорила она.

И вот сегодня Омид вместе с Ки и парой ее старых друзей скромно, но заслужено отдыхали после рабочего дня. Никогда раньше не чувствовал он себя таким состоявшимся. В его памяти всплывали вечеринки, в которых он участвовал, будучи еще на родине. То были встречи таких же мажоров и снобов, каким он был сам, в местах, украшенных золотом и приглушенным светом, где клубная музыка заставляла биться под ее ритм их сердца, для которых алкоголь служил горючим.

Теперь же всего этого не было, и он был счастлив сидеть на деревянном стуле в малолюдном заведении с нелепым, непонятно кем данным названием, в компании самых простых работящих молодых людей, и улыбаться от уха до уха от постоянного ощущения взгляда человека, которому он был небезразличен.

Прошло еще немного времени, и Ки перестала быть для Омида просто сопереживающим человеком, просто другом, просто человеком, которому можно было доверить свою судьбу.

— Ты не хочешь позвонить домой, поговорить с братом, с отцом? Сколько времени прошло, как ты с ними не общался? — спросила как-то раз Ки, юркнув в еще холодную постель и прижавшись к пытавшемуся побыстрее ее согреть Омиду.

— Много. Около трех месяцев уже как я все же решился позвонить домой, но пока что все безрезультатно. А до этого сколько я ждал? Э-эх… Я думаю об этом постоянно. На самом деле я пытался связаться с ними еще тогда, когда у меня проблемы с законом стали назревать. Не отвечают — и все тут. С Хакимом все ясно, и я отхожу от этого, но что там дома может быть не так — не знаю.

Не то, чтобы Омид не хотел быть услышанным соседями — нет. Он перешел на шепот, скорее, потому, чтобы Ки слушала его внимательно, чтобы вслушивалась в его слова и попыталась его понять.

— Ты знаешь, я не знаю, что было бы со мной, каким и где был бы я сегодня, если бы не ты. Я так благодарен тебе за все то, что ты для меня сделала! Не будь этого, я был бы совсем один во всем мире. Я знаю, что бы я чувствовал, и это ощущение душит меня.

Помню, как однажды я потерялся в чужом городе, куда поехал с отцом, матерью и братом. Мне тогда было всего пять лет. Мы шли по переполненной людьми улице. Проходя мимо книжного магазина, Дариуш вдруг решил забежать туда и потянул за собой отца. Мама же остановилась и позвала меня за собой. И я пошел было за ней, но кто-то случайно скинул мою шляпку. Я бросился за этой шляпкой, пытаясь поймать ее прежде, чем она будет затоптана сотнями безразличных пар ног. В какой-то момент прохожие сообразили остановиться, тем самым создав вокруг маленького меня кольцо, а когда я поднял шляпку с земли, отряхнул ее и надел себе на голову, все, умилившись этой картиной, разошлись и продолжили движение. И тут только я обнаружил, что мамы рядом не было. Позвав меня, она была уверена, что я последую за ней и через пару секунд окажусь вместе со всеми в книжном магазине.

Осознав, что я оказался совершенно одним в незнакомом мне чужом городе, перед глазами у меня все пошло кругом. Наверное, когда ребенок, который теряется или оставляется взрослыми на произвол судьбы, осознает свое положение, с ним внутри начинают происходить чуть ли не физические болезненные изменения, сопровождающие процесс перестройки его будущей жизни. Он словно переселяется в чужое тело и встает на чужой жизненный путь.

Картину усугубили слезы, и я вдруг почувствовал удушье. Удушье и страх. Какие-то неведомые внутренние силы помогли мне собраться и громко закричать, снова привлекая к себе внимание проходящих мимо незнакомцев. Все это длилось несколько секунд, но и маме они тоже показались вечностью. «Омид! Омид!», закричала она и бросилась ко мне, разведя руки и останавливая потоки толпы, словно Моисей море. Крепко прижав меня к себе, она вытерла слезы с моего лица и стала успокаивать, говоря: «Все в порядке, все в порядке, ты не потерялся, мама здесь, мама всегда с тобой…».

Она смогла успокоить меня, а вот отец потом говорил со мной жестко. Я не знаю, что именно сказалось на моем воспитании: жесткие наказания отца или