Читать книгу - "Жизнь замечательных слов, или Беллетризованная этимологическая малая энциклопедия (БЭМЭ) - Николай Михайлович Голь"

Фортепиано делали в форме обеденных и письменных столов; специально для композитора Рихарда Вагнера инструмент построили в виде бюро с конторкой для работы; фирма «Оффенбахер и ККК˚» рекламировала фортепиано «с эффектами арфы и мандолины, 750–850 руб., прейскурант бесплатно». А фортепиано крыловидной формы получило название рояль, что по-французски означает «королевский».

А справедливость по отношению к Бартоломео Кристофори всё-таки восторжествовала: в 1876 году на родине изобретателя, в Падуе, благодарные музыканты воздвигли ему памятник.

Банки, склянки и другие морские слова

В былые времена новые слова приходили пешком, приезжали на лошадях, приплывали на кораблях… Да, да, и на кораблях тоже приплывали гости-слова! Некоторые из них так и остались гостями: галс и шкот, лоцман и флагшток… Да мало ли их, в которых сразу узнаёшь чужеземцев! Что ж тут такого? Другие заморские гости, общаясь с хозяевами, входили в их круг, меняя иностранный облик на местный. И это, в общем-то, правильно: со своим уставом не лезь в чужой монастырь.

До сих пор есть на флоте такое выражение: «бить склянки», то есть отмерять время. Одна склянка – полчаса. Но никаких склянок, никакой стеклянной посуды при этом не бьют! Произошли склянки от английского clang – звон, резкий металлический звук. Потому что, когда бьют склянки, то бьют в рынду. А рында, между прочим, по-русски – телохранитель московского князя. Но, когда бьют склянки, телохранителя московского князя вовсе не колотят, можете не беспокоиться. Это было бы уже слишком, тем более для гостей. Просто, отбивая склянки, английские моряки привыкли ring the bell – бить в колокол. Моряки русские у них этот обычай переняли. А чтобы язык зря не ломать, придали одному слово удобное и понятное для себя звучание, а всё остальное сократили.

Вот что-то непонятное английский шкипер кричит, наверное приказывает, а матрос-англичанин ему так же непонятно отвечает…

Смотришь – через пару десятилетий русский моряк отвечает капитану: «Есть!», как когда-то тот англичанин – «Yes!»

Получил приказание, прыгнул в шлюпку, сел на банку, вёсла в руки – и вперёд! Только бы на банку не сесть!

И вовсе никакая это не чепуха, не галиматья, не ахинея и не ерунда. Просто немецкое слово bank приобрело окончание, и получилась банка – поперечная скамья в беспалубной лодке. И голландское bank сделало то же самое – вышла песчаная подводная отмель. А та банка, которая с вареньем или солёными огурцами, здесь совершенно ни при чём.

А недавно была со мной такая история – сухопутная. Гуляли мы с приятелем и забрались на высокую гору. И тут, откуда ни возьмись – туча, чёрная, страшная. Вот-вот ливень хлынет. А на горе – ни деревца, как тут укроешься? Приятель мой крикнул:

– Аврал! Все вниз! – и бросился в лес, что под горой. А я замешкался, потому что задумался, как слова меняются. Это сейчас аврал стал обозначать всякое важное, неотложное дело. А раньше был морской командой, вызывающей из кубрика на палубу всех матросов разом: «Оver all!» – «Все наверх!» Выходит, приятель мой крикнул вот что:

– Все наверх! Все вниз!

Запутаешься тут.

Замешкался я – и, конечно, промок под дождём. Даже брюки промокли. Впрочем, вода для брюк – дело в историческом смысле привычное. Это сейчас практически все мужчины их носят. Может быть, кроме шотландцев. А если два века назад какая-нибудь барышня говорила: «Мне нравятся мужчины в брюках!» – всем становилось ясно, что неравнодушна она к морякам. Потому что по-голландски брюки – это не всякие штаны, а именно матросские.

Промок я и пожалел, что не взял с собой зонт. Его, зонт, кстати, к нам тоже голландцы завезли. Только слова такого они не знают. И нигде в мире оно неведомо.

Вот подплывает к пристани летним солнечным днём парусник. У капитана над головой – горизонтальное полотнище на палке. И название у этого приспособления есть, состоящее из двух голландских слов: son – солнце и dek – защита. Два слова слились, защита лишилась большей своей части, и появился зонт – но уже от дождя, а не от солнца…

Ну ладно, плывите по жизни, слова! Счастливого вам плавания!

От распукольки до консенсуса

Это мы так говорим: «Счастливого вам плавания». А многим обилие иностранных слов, проникающих в родной язык, не нравится и никогда не нравилось. Были даже люди – и очень серьёзные! – прославившиеся на поприще борьбы с иноземными речениями.

Александр Семёнович Шишков, адмирал, министр народного просвещения, президент Российской академии наук, отличался дородностью, рассеянностью, добродушием и житейской неприхотливостью. Крепостных своих крестьян не только не отягчал барщиной, но и оброка с них не брал, довольствуясь государственным окладом. А было это в начале прошлого века, когда поступок Евгения Онегина:

Ярем он барщины старинной

Оброком лёгким заменил… —

и тот вызывал своей смелостью недоумение соседей.

Взглядов Александр Семёнович придерживался самых патриархальных, реформы Петра I почитал великой ошибкой, а уж в одном вопросе был прямо-таки одержим. Предметом его страсти был русский язык. Иностранные слова, входившие в родную речь, несказанно раздражали его. Он боролся с ними всеми доступными способами: как поэт не употреблял в стихах слов с чужеземной основой; как учёный пытался доказать возможность развития русского языка исключительно при помощи древнерусских корней; как публицист писал статьи и разборы, в которых обличал несогласных с ним писателей. Говоря о языке, он терял обычную свою незлобивость: «Всяк, кто любит русскую словесность, не будучи заражён неисцелимою и лишающею всякого рассудка страстию к французскому языку…» Ну и так далее.

Он был не только теоретически против, но и не ленился давать практические рекомендации. Например, калоша. Вещь при нашем климате полезная, отказаться от неё нельзя. А вот от слова, заимствованного из немецкого языка, по мнению Шишкова, отказаться необходимо. Как дождь – все ходят в калошах. И только Александр Семёнович – в мокроступах.

Или вот бутон. Слово до неприличия французское. А ведь можно и нужно найти исконно русскую замену! И Александр Семёнович находит. И нюхает с той поры цветочные распукольки – от древнеславянского корня пук-. Того самого, что сохранился до сих пор в таких словах, как «выпуклый» или, чуть изменившись, – «пухнуть», «вспухать».

Страсть Шишкова кипела и бурлила не только в его творчестве. Когда дело доходило до русского языка, добродушие кончалось и в