Читать книгу - "О чем кричит редактор - Анна Гутиева"

конкретный человек, кто сидит и читает рукописи, идущие потоком в издательство, это человек, который решает, делать ли ставку на того, кто говорит о непривычных вещах, которые читатели могут не принять.

Мне больно за людей, чье творчество остается неуслышанным. Может, кто и отмахнется – ну, займись чем-нибудь другим. Это как сказать – ну не получился у тебя этот ребенок, роди другого. Это как потерять ребенка. Это как положить жизнь на мечту, узнать на каком-то этапе жизни – вся твоя жизнь – ошибка, весь пройденный тобой путь вел к провалу, он вел лишь к смерти и забвению.

И вам отовсюду лезет в уши, в глаза – «ты станешь кем-то, ты можешь, верь в себя, не останавливайся, посмотри сколько отказов было у затасканной по всем литературным пабликам бедной Дж.Роулинг, посмотри, на того или иного писателя, которого не слышали, успокойся, и к тебе придет слава, и надо, надо держаться этим самым молодцом. А внутри замедляется творческий поток, внутрь заползает тишина из всего этого человеческого мира, которому вы несли свою мысль, и которому она оказалась не нужна, мертвеет мысль, и вместо горения, жажды говорить душа замолкает. И писатель становится словно мертвец. Ведь если ты однажды решил стать писателем, если ты решил говорить с целым миром, невозможно вернуться обратно в состояние, когда тебе хватит подруги/друга/жены/мужа для разговора, если ты решил сам слышать мир, чтобы о нем рассказать ему же самому, стать настолько большим, чтобы отразить собой этот мир, быть зеркалом, то как жить потом, в уменьшенном варианте – жалкой копии самого себя, не достигшем мечты?

Знаете, почему об этом надо говорить без волнительных подбадриваний? Потому что писателю не с кем об этом поговорить. Потому что признаться самому себе в бессилии пробить стену в мир – еще страшнее. Потому что Данко, который достал свое сердце, чтобы осветить людям путь, эти люди затоптали.

Самое страшное, что делает сам с собой писатель – повторяет вслед за тишиной из читательского зала – «твои буквы не нужны», «ты неинтересен», «ты плохо пишешь и не можешь зацепить буквами чужие души». Самое страшное, что делает с собой писатель – соглашается на изгнание, соглашается с положением никчемности. Внутренне прежде всего.

Давайте посмотрим на тех не интересных миру, с плохими текстами, ненужных писателей, которых мир не заметил.

Эдгар По лишь после смерти был признан мастером детективного жанра и научной фантастики. При жизни ему предъявлялось куда больше претензий, чем одобрения.

Джон Китс, чьи стихи ныне считаются классикой английской литературы, при жизни не получил ни славы, ни признания. В викторианскую эпоху стихи Китса были оценены по достоинству, но это случилось уже сильно позднее его смерти.

Франц Кафка – ключевая фигура литературы 20 века, прожил жизнь офисным клерком, свои рассказы и романы перед смертью он завещал другу и невесте с просьбой сжечь. Макс Брод опубликовал рукописи, которые сделали писателя знаменитым посмертно.

Стендаль говорил, что пишет для будущего. Для современников, ищущих в литературе романтизм и неспешность, он был труден и непонятен. Из его творчества была выведена теория счастья. Его взгляд на литературу опередил смену эпох.

Эмили Дикинсон «Если слава – мое достояние, я не смогу избежать ее. Если же нет, самый долгий день обгонит меня, пока я буду ее преследовать». Только после ее смерти были изданы сборники ее стихов и американские суфражистки объявили Дикинсон своим рупором.

Сергей Довлатов – один из популярнейших прозаиков для российской интеллигенции в России издан не был. Через пять дней после его смерти был сдан в печать «Заповедник», который разошелся полумиллионным тиражом.

И так далее и тому подобное, история полна подобных примеров, как в литературе, так и в живописи, музыке, науке.

Примеров книг, которых не могли разглядеть издатели, тоже предостаточно. «Унесенные ветров» Маргарет Митчелл отклонило 38 издательств. Известный роман Стивена Кинга «Кэрри» получило 30 отказов. Про Джоан Роулинг и говорить-то уже неприлично.

Могу ли я сказать вам, что все будет хорошо? Не могу. Это будет еще одна утешительная ложь. Давайте я вам скажу вот что. Если мы начали творить, если мы начали писать, мы зачастую не может отказаться от этого. Если мы останавливаемся и молчим, нам становится плохо. Мы не можем не писать. А значит, мы обрекли себя на странное существование. С одной стороны, когда мы в процессе, когда через нас идут образы, смыслы, диалоги, когда через нас проходит жизнь, мы услышаны, мы в процессе беседы с миром/ богом/ вселенной, как угодно. В процессе творчества мы не одиноки, мы кто-то, мы словно общаемся со всем миром разом, слышим и пропускаем через себя всю огромную махину жизни, создавая то, что можно было бы назвать разговором с миром. Не с читателями, а абстрактно. Но я думаю, мы понимаете, о чем я. Страдания наши начинаются существенно позднее, когда процесс закончен, когда разговор записан, когда книга готова… и оказывается никому не нужной. Все то невероятное, что вы прожили, пока писали, то, чем вы готовы были поделиться с остальными, оказывается просто никому не нужным. Ролло Мэй называл такое состояние «встречей» – мы точно испытали чудо соприкосновения с неназываемой силой. Но это не изменило нашу жизнь. Чем же можно утешиться? Ничем, друзья, примите как факт. Просто посмотрите не только с той стороны, в которой вас не слышат, а с той стороны, что вы были услышаны, вам было дано – образы, идеи, мысли, слова, что вы были в какой-то момент с миром заодно, вы были создателем, а значит, вы уже ни никто.

Когда мы создаем нечто, особенно если оно действительно ново и непривычно, мы дополняем уже существующий мир. И он далеко не всегда готов принять дополнение. Ему потребуется время, чтобы интегрировать в себя новый паззл, сместить те, что уже были выстроено в определенный рисунок, в тот рисунок, в котором, казалось, не было места новым деталям. А вы эту деталь создали, надо подождать, пока мир раздвинет остальные для вас.

Если вы думаете, что это вы нехороши – не надо. Это люди не готовы вас услышать. Это издатели, которые как показывает история часто ошибаются в оценке значимости книги для читателей. Это время, которому вы не принадлежите. Если вы отвечаете перед собой, перед историей за то, что выразили мысль свою настолько точно, насколько увидели ее, если вы даете добро этому быть, вы