Читать книгу - "Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух"

class="p1">— Мое сердце больше не принадлежит мне, — бормочет он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Оно уже давно не принадлежит мне.

Его ладонь опускается к моей груди, и он прижимает ее к ребрам, где мое сердце бьется быстрее, чем когда-либо прежде.

— Оно твое. Я — твой.

Я притягиваю его к себе, и мы снова погружаемся друг в друга. И на этот раз я не хочу переставать видеть цвета, потому что вижу их так, как он мне сказал, — как они смягчаются. Я хочу, чтобы моя душа была наполнена всеми оттенками. Хочу, чтобы они вливались в мою кожу.

И когда в пространстве между нами остается только дыхание, он обнимает меня, упираясь лбом в ключицу, и я заключаю его в свои объятия.

— Все твое, — шепчет он, его голос невнятен от сонливости.

Больше ничего не нужно говорить. Эта тишина сейчас не для слов, не для сладких нотаций, которыми можно обмениваться и обещать.

Мы с ним существуем беззастенчиво и безоговорочно.

Это и есть счастье.

— Салама, не двигайся, — призывает Кенан, сидя на земле в паре метров передо мной. Он смотрит на меня поверх своего этюдника, рассматривая Бранденбургские ворота, а затем снова наклоняется к своему рисунку.

Я стараюсь. Очень стараюсь. Но трудно усидеть на месте, когда на нас смотрит большая группа прохожих, их взгляды перебегают с Кенана на меня. Несколько человек стоят за спиной Кенана, наблюдая через его плечо, как он рисует меня, и бормочут слова на немецком. Я понимаю «красивая» и «потрясающая».

На мне голубой сарафан и большая шляпа, которая, к счастью, закрывает мое лицо, так что никто не видит, как я неистово краснею.

Эти вещи выбрала бы для меня Лейла. Я представляю, как она скажет:

— Неважно, что сейчас осень. Мы родились летом, поэтому будем носить летнюю одежду, когда захотим.

Кенан откладывает уголь, подходит ко мне и приседает.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает он. — Хочешь остановиться?

На нем брекеты, которые мне не нравились, пока я не увидела их на нем, и рубашка с рукавами, закатанными до локтей.

Волосы у него теперь достаточно длинные, чтобы завязывать их в пучок, и по какой-то причине это ему очень идет. Как будто он правильно воплощает свою артистическую душу или что-то в этом роде. Все в нем удивляет, и благодаря этому я узнаю о себе столько всего, чего никогда не знала. А может, просто потому, что я его люблю, мой мозг решил, что все, что он делает, — это полное совершенство.

— Я в порядке, — отвечаю, не сводя с него глаз. Он все еще выглядит обеспокоенным, поэтому я морщу нос, и он усмехается. — Обещаю, — ухмыляюсь.

— Не своди с меня глаз, Сита, — говорит он. — Забудь обо всех.

— Хорошо.

Он возвращается на свое место и продолжает делать наброски. Я внимательно наблюдаю за ним, изучаю складку между его бровями, сосредоточенный взгляд, который делает его глаза темно-зелеными.

Когда он заканчивает, то с гордостью держит передо мной свой этюдник, и я чувствую, как теплеют мои щеки.

Его штрихи нежны, уголь подчеркивает мои глаза, губы. Мой хиджаб ниспадает через плечо, а платье прикрывает землю. Он нарисовал меня такой, какой видит... красивой.

Несколько прохожих подходят ближе, и Кенан показывает им свою работу. Несколько человек даже хлопают, что заставляет меня хихикать.

Кенан немного разговаривает с ними на немецком, который он успел выучить, а затем возвращается ко мне, чтобы помочь встать.

— Мне это нравится, — говорю я, обнимая его за шею. — Стоило проснуться в шесть утра, чтобы прийти сюда раньше всех.

Он смеется, и я понимаю, что с каждым днем его смех становится все более радостным. Словно он рождается из его исцеленной души и звучит так, как и должен звучать.

Он кладет свою руку в мою, а этюдник прячет под мышку. Осень подходит Берлину. Так же, как и Хомсу. Наверное, в этом и заключается ее магия. Я смотрю, как солнечный свет пробивается между облаками. Мы идем мимо памятников, разбросанных повсюду кусочков истории, и говорим о нашем будущем. В наших разговорах все чаще и чаще звучит тема Канады. Это трудное решение, и мне интересно, узнаю ли я там частички Хомса, спрятанные в маргаритках и закатах.

Ветерок взъерошивает мою юбку, и Кенан указывает на цветочный магазин, спрятанный в углу. Мы покупаем бордовые гвоздики у милой старушки за стойкой и охлажденный лимонад в продуктовом магазине рядом с цветочным. Мы садимся на скамейку под огромным дубом в парке с видом на Берлинский собор. Кенан ложится, положив голову мне на колени, и закрывает глаза. Солнечный свет, проникающий сквозь листву, танцует на его лице. Я беру каждую гвоздику за стебель и начинаю скручивать их друг в друга. Переплетаю.

И так до бесконечности.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, приоткрывая один глаз, и солнечный свет сверкает золотом в зелени.

— Корону, — бормочу я, и вдруг меня охватывает чувство дежавю.

Делала ли я это раньше? Ломаю голову, но ничего не нахожу. Я не делала этого раньше с Кенаном. Ни с Лейлой. Ни с кем.

Так почему же мне кажется, что я это делала? Это комфортное чувство, эта радость, как будто надеваешь старый свитер, наполненный воспоминаниями.

Я смотрю вверх, на небо между ветвями, и на секунду, на одну долгую секунду, которая тянется вечно, мне кажется, что я снова в Хомсе.

В этот момент его слова оживают в моем сознании. Я вижу, как мы прогуливаемся по Берлину, рука об руку, а он держит на плече свои художественные принадлежности.

Я собираю гвоздики в местном цветочном магазине и делаю из них корону. В некоторые дни, когда солнце светит сквозь облака, рассеивая лучи по полям, оно напоминает нам о Хомсе. О доме».

— из книги «Покуда растут лимонные деревья», глава 34

Не забудьте оставить отзыв:

https://t.me/secttumssempra

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Эта история о тех, у кого нет другого выхода, кроме как покинуть свой дом.

Идея пришла ко мне, когда я жила в Швейцарии, где, когда кто-то узнавал, что я сирийка, мне отвечали: «О, Сирия! Что там такое?», и я поняла, что люди на самом деле не знают, что там происходит. Сирийцы редко могут рассказать о себе. Все, что знает мир, — это холодные, жесткие факты, о которых сообщают СМИ и пишут книги. Основное внимание уделяется политическим партиям, а сирийцы — жертвы, пострадавшие, сироты, перемещенные