Читать книгу - "Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева"

— она снова посмотрела в зеркало, на этот раз дольше, внимательнее. — Я же всё равно выгляжу как служанка. Руки вон какие… — она повернула ладони кверху, показывая мозоли и красные пятна от уборки. — И лицо загорелое, и…

— Для этого и нужны перчатки. И боннет, чтобы лицо в тени, а говорить тебе не придётся, только молчать и улыб…

Я осеклась на полуслове. Снизу донёсся громкий, требовательный стук. Мэри побледнела, платье выскользнуло из её пальцев и повисло мешком. Я же подняла руку, приказывая молчать.

Это точно тот мужчина на углу, он не ушёл, он обошёл дом и теперь стучит в дверь. Сейчас ворвётся, схватит меня, потащит к Колину…

— Старьё берём! — донёсся снизу хриплый голос, прерывая мои мысли. — Тряпьё, кости, железо! Хозяйка, есть чего продать?

Старьёвщик. Просто старьёвщик, который ходит по домам и скупает хлам.

— Не открывай, — сказала я Мэри одними губами.

Мы замерли, прислушиваясь. Стук повторился, громче, настойчивее. Потом за дверью раздался недовольный возглас, невнятное бормотание, и шаги зашаркали прочь по мостовой.

Я выдохнула, пальцы мои, оказывается, вцепились в спинку стула так, что побелели костяшки.

— Подол надо подшить, — сказала я, разжимая руки. — Справишься?

— К вечеру будет готово, госпожа.

— Тогда завтра утром и пойдём.

Она вскинула на меня глаза.

— Завтра?

— А чего тянуть? Чем дольше сидим, тем больше шансов, что Колин нас найдёт.

Мэри кивнула и принялась осторожно снимать платье, стараясь не повредить ткань.

Весь остаток дня она провела за шитьём. Устроилась у окна в гостиной, где было больше света, и склонилась над зелёным муслином, орудуя иголкой с ловкостью, которой я, при всех своих знаниях из будущего, позавидовала бы. Стежки ложились ровные, мелкие, почти невидимые. Пальцы её, огрубевшие от чёрной работы, порхали над тканью с неожиданной грацией.

Я сидела напротив, в кресле у камина, и занималась своими записями, время от времени поглядывая на Мэри. К ужину платье было почти готово, Мэри отложила иголку, потёрла уставшие глаза и отправилась на кухню разогревать вчерашнюю похлёбку. Мы поели молча, каждая думая о своём, потом Мэри убрала посуду, а я достала из ящика комода газету.

— Мэри, — позвала я, когда она вернулась. — Садись, позанимаемся немного, пока не стемнело совсем.

Уроки чтения мы начали ещё в первый день, когда Мэри принесла газеты, и я поняла, что она не может прочесть даже заголовок. Для служанки это было нормально, многие так и проживали всю жизнь, не зная букв. Но мне нужна была грамотная помощница, и я взялась её учить.

Мэри присела на низкую скамеечку у моих ног, я положила газету ей на колени.

— Вот это слово читай.

Она склонилась над бумагой, шевеля губами, водя пальцем по буквам.

— П… — она замолчала, морщась от усилия. — Р… О…

Я молчала, давая ей время.

— Д… — Мэри запнулась, потом неуверенно: — П-ро…

— Хорошо, дальше.

— Д-а… — она вела пальцем дальше, мучительно медленно складывая буквы. — Про-да… ё… т-ся.

Она выдохнула слово по слогам, явно не понимая смысла, потом вдруг глаза её расширились:

— Продаётся! — она вскинула на меня сияющие глаза. — Как в лавке говорят! Продаётся! Я прочитала, госпожа!

— Верно, молодец, теперь попробуй вот это.

Она склонилась над следующим словом, и я видела, как напрягается её лоб — каждая буква давалась с усилием.

— Т… Р… Е… — пауза. — Б…

— Не спеши, по слогам. Тре…

— Тре-бу… — она запнулась на следующем слоге, потеряв нить. — Тре… бу… ет… ся?

— Почти. Требуется.

— Требуется, — повторила она, пытаясь запомнить. — А что это значит, госпожа?

— Что кто-то кого-то ищет, работника, например.

Она кивнула и снова уткнулась в газету, старательно водя пальцем по строчкам.

Память у неё была цепкая, буквы она уже знала почти все, но складывать их в слова давалось тяжело. Три дня — срок маленький, и я понимала, что пройдут недели, прежде чем Мэри сможет читать свободно, но начало было положено.

С письмом дело обстояло ещё хуже. Держать перо Мэри так и не научилась: пальцы её, привыкшие к метле и тряпке, не желали слушаться, буквы выходили кривые, корявые, разъезжались в разные стороны. Она злилась на себя, закусывала губу, чуть не плакала от досады, и я решила пока не настаивать. Чтение важнее, писать можно научиться потом.

За окном стемнело окончательно, я зажгла свечи.

— Ладно, — сказала я, забирая газету. — На сегодня хватит.

Мэри кивнула и вернулась к своему шитью. Некоторое время мы сидели молча, каждая занятая своим делом: она иголкой и ниткой, я своими записями. Пришлось зажечь ещё одну свечу, чтобы хватало света для обеих.

— Госпожа, — сказала вдруг Мэри, не поднимая головы от работы. — А как там будет, в лавке? Что мне делать?

— Ничего особенного. Войдём, посмотрим товар, я буду говорить, ты молчи, если спросят что-нибудь, улыбнись и кивни.

— А если заговорят со мной?

— Не заговорят, ты будешь выглядеть как моя компаньонка или дальняя родственница. С такими не разговаривают, если только хозяйка не представит.

Мэри кивнула, но я видела, что она нервничает.

— Не бойся, — сказала я мягче. — Я буду рядом и если что-то пойдёт не так, мы просто уйдём.

— Я не боюсь, госпожа, — ответила она, и голос её дрогнул, выдавая ложь. — Просто… непривычно.

— Знаю, мне тоже.

Она подняла на меня удивлённый взгляд.

— Вам, госпожа? Но вы же…

— Я три года почти не выходила в свет, — напомнила я. — Сидела взаперти в Роксбери-холле, так что мы обе завтра будем чувствовать себя не в своей тарелке.

Мэри улыбнулась, слабо, неуверенно, но всё же улыбнулась и вернулась к шитью, а я к своим записям.

К ночи платье было готово. Мэри принесла его в мою спальню и разложила на кровати, расправив складки с такой бережностью, будто это было подвенечное платье принцессы.

— Вот, госпожа, — сказала она. — Примерила ещё раз, теперь впору.

Я оглядела её работу. Подол укорочен ровно, незаметно, так что не придерёшься. Рукава тоже подшиты, и теперь не будут болтаться, а облегать запястья как положено.

— Хорошо, — сказала я. — Завтра утром, после завтрака, выходим. Выспись как следует.

— Да, госпожа. Доброй ночи.

Она ушла в