Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

Он лишает меня голоса. Я не могу кричать.

— Нет, — беззвучно выдыхаю я.

— Вот так, будь моей хорошей ёбаной шлюхой и заткнись.

Оседлав меня, Эйнар снова даёт мне пощёчину, на этот раз другой рукой. Снова тысячи иголок впиваются в кожу. Сердце болезненно колотится о рёбра, обезумев от страха, и всё же ниже, между ног, я ощущаю столь же мучительную пульсацию необузданной похоти.

Он натягивает мой тесный эластичный топ на поднятые руки, закрывая мне глаза. Из моего горла вырывается сдавленный, звериный стон.

Едва мне удаётся восстановить дыхание, как его предплечье прижимается к моим поднятым рукам и шее. Из-за сдавленных дыхательных путей давление в голове нарастает, и, закрыв глаза, я вижу звёзды.

Я напрягаю мышцы в знак протеста, когда он пытается раздвинуть мне ноги. Давление на шею усиливается, а он хватает меня за сосок и с силой выкручивает его, пока за закрытыми веками на ночном небе не вспыхивают пылающие красные стрелы. Мои губы размыкаются в беззвучном крике боли.

Эйнар бьёт кулаком по земле рядом со мной, и от оглушительного, словно извержение вулкана, удара я вздрагиваю.

— Ты будешь лежать здесь и, блядь, терпеть, иначе я заставлю тебя истекать кровью, — его голос холоден, как лёд, и груб, как гравий.

Меня захлёстывает первобытный страх, тот самый, что тысячелетиями впечатывался глубоко в мои гены. Но этот страх лишь вызывает возбуждение, которое скорее относится к приобретённым вкусам, ликующую радость от возможности испытать столь сильный ужас, оставаясь при этом в полной безопасности.

Несмотря на моё инстинктивное сопротивление, его бёдра неумолимо надвигаются на меня. Его вес придавливает меня так сильно, что кажется, будто внутренние органы вот-вот прорвутся наружу сквозь швы моей кожи. Грязь и мелкие камешки словно срастаются с моей измученной спиной. Я испытываю непреодолимое желание заплакать, но не могу, ведь плач лишил бы меня тех жалких остатков кислорода, которые у меня ещё есть. Однако влага, которой не удаётся вырваться из моих глаз, находит выход в другом месте. И когда Эйнар наконец врывается в меня с неистовством несущегося на полной скорости поезда, я не чувствую боли, — лишь наслаждение, настолько мучительно сильное, что по своей остроте оно почти неотличимо от пытки.

Я мгновенно сжимаюсь вокруг него, и блаженство, острое, словно нож, пронзает мои нервные окончания. Мне кажется, будто мои вены растворились и горячая кровь свободно, беспрепятственно разливается по всему телу. Я содрогаюсь, поднимаясь всё выше и выше на волнах экстаза. Полностью отдаваясь восторгу от воплощения в жизнь самой тёмной из моих фантазий. Той невысказанной фантазии, в которой я не осмеливалась признаться даже самой себе. Но той, что владела мной с самого первого мгновения, когда я увидела Эйнара на той далёкой равнине, где он с неистовой яростью исполнял свой соблазнительный танец смерти. Словно птица, вырывающаяся из неволи, сдержанный, пронзительный крик сопровождает мой оргазм.

— Видишь, — протягивает Эйнар, и я улавливаю в его голосе нотку удовлетворения оттого, что он так быстро довёл меня до оргазма. — Тебе нравится, когда тебя трахают, вдавливая в землю, как одноразовую игрушку, правда?

— Нет. Остановись, — хриплю я не потому, что действительно хочу, чтобы он остановился, а потому, что желаю исполнить его желание, дать ему моё сопротивление, чтобы он мог его сломить.

— Как пожелаешь, — рычит он, едва скрывая предвкушение наслаждения в голосе, но, к удивлению, выходит из меня. — Только тебе это не понравится.

Он переворачивает меня и с такой силой швыряет обратно на землю, что я едва успеваю прикрыть лицо руками, всё ещё запутанными в футболке. Эйнар хватает меня за талию, рывком заставляя встать на колени. Его намерение становится мне понятно, когда он оттягивает мои бёдра ещё дальше назад, пока задняя поверхность бёдер почти не касается лодыжек.

— Нет, мать твою! — кричу уже совершенно искренне, услышав, как он сплёвывает на ладонь. — Только не туда!

Я хочу отползти прочь, но он хватает меня за волосы у самых корней и вдавливает лицом в грязь и хвою, не позволяя сдвинуться с места. Позади меня раздаются влажные, хлюпающие звуки, когда он сначала размазывает слюну по себе, а затем по той части моего тела, которую я совершенно точно не желаю считать входом, но вынуждена признать, что её можно использовать именно так, если моё мнение по этому поводу не принимается во внимание.

— Я ведь говорил, что заставлю тебя истекать кровью, разве нет? Но не сказал как, — жёстко замечает Эйнар.

Я крепко зажмуриваюсь и жалобно хнычу, потому что по своему скудному опыту знаю, что будет больно, особенно учитывая его размеры и полное отсутствие подготовки.

Он прижимает головку своего твёрдого члена к тесному, сопротивляющемуся отверстию, дразня его и предоставляя мне возможность подать сигнал остановиться, если я того пожелаю.

Но я этого не делаю. Если мои страдания — то, чего он хочет, значит, он их получит, и что-то в этой мысли возбуждает меня, несмотря на неприятные перспективы того, что вот-вот произойдёт.

Он врывается в меня, ничуть не сдерживаясь, а затем снова выходит, и я едва не теряю сознание от обжигающей агонии, которую он оставляет после себя. Его рука отпускает мои волосы и, отодвинув мешающую футболку, смыкается вокруг горла, заглушая мои крики.

— Вот так, — монотонно тянет он, удерживая мои бёдра на месте за складку кожи и плоти, которая отчаянно сопротивляется натяжению. — Дай мне услышать, насколько тебе больно.

И я действительно даю ему это услышать с каждым толчком, насколько вообще могу, отчаянно пытаясь дышать сквозь хватку его пальцев.

Я испытываю невыносимые мучения, пока он растягивает меня так, как моё тело не предназначено растягиваться, и ни одна его часть не получает от происходящего физического удовольствия. Но на другом уровне я упиваюсь его властью надо мной, пока он присваивает мою боль. Как и осознанием того, что мои мучения не случайны и не бессмысленны, что они определяются и контролируются им, а значит, мне не нужно беспокоиться о том, как их прекратить. Всё, что мне остаётся, — это… принять их. Добровольно и с чувством, близким к облегчению.

Вероятно, понимая, что каждым своим толчком причиняет мне мучения, Эйнар долго не