Читать книгу - "Чужие под одной фамилией - Александра Новикова"

краем глаза заметил движение. Мир поплыл, теряя очертания, и единственным чётким пятном в этом мареве была её рука. Ника медленно положила свою ладонь на парту между нами. Она раскрыла её, повернув вверх, и замерла. Я тупо уставился на её руку, не сразу сообразив, чего она хочет. Мозг, привыкший за эти дни только к ударам и угрозам, отказывался принимать этот жест. В мире, где меня били и называли монстром, эта открытая ладонь выглядела как чудо, в которое страшно верить.

Непонимающе, словно в трансе, вложил свою тяжёлую, разбитую руку в её. Моя грубая ладонь выглядела уродливо на фоне её тонких пальцев, но Ника даже не дрогнула. Она совсем легонько сжала мои пальцы, и начала медленно, едва касаясь, гладить большим пальцем тыльную сторону моей ладони. Ритмично, спокойно. Этот монотонный жест пробил меня насквозь, я замер, глядя на наши сцепленные руки, и в груди стало невыносимо тесно.

Ты копируешь мои действия...

Теперь роли поменялись. Моя маленькая, зашуганная Соколова, пережившая позор и предательство семьи, сейчас пыталась вытащить меня из моей личной бездны.

Ебать, какой же я "защитник"? Сижу здесь, здоровый лоб, и меня успокаивает девчонка, которой самой впору кричать от ужаса. Я должен был быть её броней, а в итоге превратился в развалину, которую она бережно склеивает по кусочкам на задней парте.

Ника не смотрела на меня, но её большой палец продолжал этот мерный танец по моей коже, заземляя меня, возвращая в реальность. Я сидел, уставившись в одну точку на исписанной парте, и чувствовал, как внутри всё плавится от этого простого касания. Паника, которая ещё минуту назад выжигала лёгкие, медленно отступала, оставляя после себя только горькую, тяжёлую нежность. Это чувство было больнее всего, потому что оно обнажало меня полностью, срывая всю мою напускную жёсткость.

Было почти невыносимо приятно — осознавать, что в этом огромном, враждебном мире, где меня считают монстром, есть один человек, который знает правду. И этот человек сейчас гладит мою руку, возвращая мне право дышать. Её нежность действовала на меня как морфий, на время отключая боль и гудящую ненависть в голове.

Медленно, стараясь не привлекать внимания учителя и любопытных одноклассников, я осторожно перехватил инициативу. Мягко перевернул наши руки. Теперь её ладонь лежала в моей, такая маленькая и беззащитная. Я накрыл её своим большим пальцем и начал сам, едва касаясь, выводить круги на тыльной стороне её кисти, повторяя её движения.

— Спасибо, котёнок... — прошептал я так тихо, что звук едва долетел до её уха, скрытый за скрипом мела по доске.

* * *

Звонок с последнего урока прорезал тишину, как лезвие, заставляя меня вздрогнуть. Мы уже почти добрались до лестницы, когда путь преградила грузная фигура в строгом сером костюме.

— Соколов, задержись, — голос директора, Тамары Ивановны, прозвучал сухо и официально, не допуская возражений.

Она смотрела на меня не как на ученика, а как на досадную проблему, которую нужно поскорее вычеркнуть из школьной отчётности. Я повернулся к Нике, стараясь, чтобы моё лицо не выдало той паники, что снова начала царапать рёбра изнутри.

— Ник, подожди меня здесь. Я быстро, — тихо сказал я, заставляя себя звучать спокойно.

Мне не хотелось оставлять её одну в этом враждебном муравейнике, но спорить с директором сейчас значило сделать только хуже.

Ника кивнула, хотя в её глазах плескалась неприкрытая тревога. Она послушно отошла к широкому подоконнику, с глухим стуком закинула на него свой рюкзак, замерев, обхватив себя руками. Видеть её такой — потерянной, на фоне проносящихся мимо одноклассников — было невыносимо, но я вынужден был отвернуться. Я последовал за директрисой в её кабинет. Каждый шаг по линолеуму отдавался гулким эхом в пустеющем коридоре. В этой школе, как и во всём городе, "презумпция невиновности" была пустым звуком для меня.

Когда дверь кабинета закрылась за моей спиной, почувствовал, как на плечи навалилась вся тяжесть прожитых дней. Внутри пахло дорогим парфюмом и старой бумагой.

— Соколов, — начала она, и её голос был холодным, как лезвие скальпеля, — Я приняла тебя сюда только из уважения к твоей бабушки. Но Анна Михайловна в гробу бы перевернулась, узнав, в какую грязь ты втянул её фамилию. То, что произошло в прошлый понедельник... это пятно на репутации всей нашей гимназии. Уголовникам, даже "недоказанным", здесь не место.

Я стоял перед директрисой, впиваясь ногтями в ладони. Внутри всё клокотало от унижения: стоять здесь, избитому, с клеймом насильника, и слушать, как меня попрекают памятью единственного близкого человека.

— Я никого не насиловал, — выдавил сквозь зубы. — Ника — моя жена. Мы расписаны официально.

— Жена? — Тамара Ивановна горько усмехнулась. — В шестнадцать лет? Мы все понимаем, Ян, какой это "брак". Отец Вероники, Сергей Викторович, рассказал, как ты силой заставил девочку пойти в ЗАГС, а потом... — она запнулась, подбирая слова. — А потом взял своё. Ты хоть понимаешь, через что ей пришлось пройти? Судебная экспертиза, осмотр... Ты представляешь, какой это стресс для ребёнка? Я настоятельно прошу тебя, Ян: больше никаких неприятностей. Никаких приводов, драк, никакой полиции. Твоё счастье, что у следствия не хватило улик, чтобы закрыть тебя на годы. Малейший слух, малейшая жалоба — и ты вылетишь отсюда со справкой. Ты теперь на особом счету у ПДН и опеки. Ты понял меня?

— Понял, — ответил, чувствуя вкус крови на языке.

Вышел из кабинета, чувствуя себя облитым помоями. В коридоре было пусто — Ники на прежнем месте не оказалось. Я рванул к лестнице, едва сдерживая стон от резкой боли в боку, и почти бегом спустился в гардероб.

В раздевалке стояла странная, давящая тишина, прерываемая лишь каким-то методичным, судорожным скрежетом. Я прошёл вглубь, мимо рядов пустых проходов, и замер. У моего шкафчика стояла Ника. Она вцепилась в пачку влажных салфеток и с каким-то пугающим остервенением тёрла ту надпись — "НАСИЛЬНИК". Краска поддавалась плохо, лишь размазываясь розовым пятном по серому металлу, и пачкая её тонкие пальцы.

— Пожалуйста... ну пожалуйста, оттирайся... — шептала Ника, и в её голосе было столько отчаяния, что мне захотелось вырвать себе сердце, лишь бы не слышать этого.

Она шептала это как молитву, обращённую к пустому куску железа, словно если слово исчезнет со шкафчика, оно исчезнет и из моей жизни. Ника тёрла так сильно, что кожа на её костяшках покраснела, а пальцы дрожали от напряжения. Ника пыталась спасти мою репутацию, и видеть её такой униженной, плачущей над моим железным ящиком было выше моих сил.

— Ника... — тихо позвал я, делая шаг к ней.

Она не отреагировала,