Читать книгу - "Неисправная Анна 2 - Тата Алатова"

следует передвигать. Вот руки, надо сложить письмо и убрать в карман. Спину — выпрямить, голову — поднять.

Это не может быть страшнее всего, что она уже пережила.

* * *

— Какое удивительное совпадение, — рассуждает Медников, увязавшийся за ней в мастерскую. — А этот Ярцев не мог обознаться? Всë же столько лет прошло, а он видел Раевского только на газетных снимках. Поди, на них и не разобрать было ничего.

— Это мы скоро узнаем, — отвечает она как можно тверже. Если дать сомнениям волю, всë закончится тем, что ей тоже понадобятся магнезиальные ванны. Подобного Анна решительно не намерена допускать. Как бы то ни было, но полицейский механик с расшатанными нервами — глупость несусветная.

Она достает из шкафа прохоровский чайник, из-за которого Голубев вечно ворчал, зажигает горелку.

Медников роется в портфеле, где шуршат бумаги и что-то гремит, а потом достает банку пестрого мармелада.

— Анна Владимировна, — произносит он чуть взволнованно, но в то же время без виноватости, — я рассказал Александру Дмитриевичу об истинномере.

— Конечно, рассказали, — она удивляется, что он вообще об этом заговорил. — Ведь и я первым делом доложила бы.

— Правда?

— Юрий Анатольевич, у меня нет ни малейшего намерения проворачивать что-либо за спиной начальства, — заверяет она Медникова к его явному облегчению. Тут появляется и само начальство, вырастает на пороге, окидывает их посиделки внимательным взглядом.

— Я телеграфировал уездному исправнику, — докладывает Архаров. — Пока он получит сообщение, уже глухая ночь будет. Пока соберет людей… Раньше утра новостей ждать бессмысленно, так что езжайте по домам, господа.

— Вы ведь пришлете мне весточку, когда будет что-то известно? — просит Анна. — Я завтра весь день у отца.

— Сомневаетесь, что я найду вас где угодно? — усмехается он. — Всё-всё, поздно уже. Мне тоже пора отпустить людей из своего кабинета.

— Я провожу Анну Владимировну, — вызывается Медников. — Вот только чай допьем.

Он жалуется, что господина, сделавшего заказ на лилии, не узнали ни в театре, ни в медицинских университетах.

— Как это? — расстраивается Анна. — Неужели он учился в другом городе? За границей, может?

— Или у цветочницы был не сам Лоэнгрин.

— Как же нам его теперь искать?

— Я забрал письма из-под половицы. Разберу завтра каждое в подробностях, может, найду зацепки.

Это кажется совсем ненадежным планом — вряд ли сумасшедший поклонник был склонен к откровениям насчет своей личности.

— Сердце братьям Беловым заказала какая-то дама, — говорит она вслух, — горничная Настя на себя тот визит не берет. Лилии оплатил другой господин… Не слишком ли много помощников у убийцы?

— В деньгах он, кажется, не нуждается, — пожимает плечами Медников.

— Он почти четыре месяца планировал, как уничтожит любимую женщину… Одержимо, навязчиво, тщательно. Полагаю, это ожидание было весьма сладострастным, — отчего ей так легко представить себе это? Оттого, что она сама восемь лет мечтала уничтожить Архарова? Думала об этом ночами напролет, месяц за месяцем, год за годом, находя в этих фантазиях и силы, и утешение? И что же случилось потом, когда эта мечта растаяла сама по себе под напором обстоятельств?

— К чему вы ведете, Анна Владимировна? — хмурится Медников.

— К тому, что Лоэнгрину, наверное, сейчас очень грустно. Первый восторг схлынул, а что дальше? О чем теперь грезить, кого желать? Эту пустоту сложно заполнить.

— Пощадите! — умоляет молодой сыщик. — Меня пугают ваши слова. Неужели вы думаете, что он найдет себе новый источник поклонения?

— Человек столь сильных чувств не сможет жить обыкновенно и скучно, как все.

— Вы и сами сейчас будто одержимая, — бормочет Медников.

Одержимая, да. Она была одержима Раевским, а потом впустила в себя Архарова — целиком, до краев. В моменты душевных потрясений, страха, тоски и даже редких радостей — снова и снова ищет его, всегда только его одного.

Это открытие похлеще маминого письма, похлеще скорой поимки Раевского. Оно легко рушит всë шаткое благополучие, которое Анна с таким трудом выстроила после каторги. Сердце становится чугунным, тянет к земле, а ужас расползается от горла вниз.

Это так глупо: снова безумно хотеть мужчину — жарко и жадно, не думая о последствиях. И так неумолимо, — о, Анна слишком хорошо себя знает. Она не из тех, кто избегает искушений, — напротив, в ее природе нестись им прямо навстречу.

* * *

Голубев ждет ее с горячей распаренной картошкой, закутанной в шаль.

— Я волновался, — говорит он, звеня тарелками.

— Простите, Виктор Степанович… Это мамино письмо лишило меня рассудка.

Она снова, как прежде Медникову, объясняет про Старую Руссу.

— Какими причудливыми тропами водит порой судьба человека, — качает он головой. — Кто бы мог подумать, что и от этого соблазнителя, Ярцева, будет толк.

— Ваша правда, — Анне так трудно даются разговоры о Раевском, что она взамен готова обсуждать самое стыдное. — Этот Ярцев, кстати, просил напомнить отцу о разводе, а я всë не решусь такое сказать.

— Какая неслыханная наглость, — сердится Голубев. — Понимает ли этот человек, что требует невозможного? Дабы Элен смогла и дальше получать содержание и выхлопотать разрешение на новый брак, Владимиру Петровичу нужно обвинить в измене себя… Это слишком мучительно для любого мужчины и совсем невыносимо для такого гордеца. Или же представить в качестве виновной стороны вашу мать — и это будет грязный процесс, ведь понадобятся свидетели ее грехопадения. Но в таком случае Элен и вовсе останется у разбитого корыта… Просто оставьте всë как есть, не бередите старые раны.

— Выйти замуж не напасть, — задумчиво и расстроенно тянет Анна, — как бы замужем не пропасть… Вот ведь обуза до конца своих дней! Поневоле начнешь завидовать тому, как легко и свободно жила Верескова.

— Так-то оно так, да только померла она больно дурно. Вы, Аня, дела родительские на себя не примеривайте — у них свое, а у вас еще всë впереди. И о Раевском много не думайте — ну привезут его в Петербург, что с того. В нашей конторе, поди, однажды только и мелькнет — и допрашивать его будет Медников, а то и Архаров лично. Вам даже видеть его не обязательно.

— Обязательно посмотрю, — сквозь зубы обещает она.

— Да к чему такие крайности, — огорчается Голубев.

Ах, как же он