Читать книгу - "Один неверный шаг - Оливия Хейл"

еще ценишь его компанию?

Улыбка Нейта становится шире.

— Иногда мне нравится твой оптимизм. Нет, Кнудсену плевать на искусство. Он хочет помочь племяннику жены построить карьеру, а я этому помешаю. Нет, думаю, сделке конец.

— Мне жаль.

— Не надо. Ты права. Это был бы неэтичный ход, — он крепко обхватывает мою талию руками и вздыхает. Я чувствую это движение ухом, которым прижалась к его груди, и глубоко вдыхаю. От Нейта приятно пахнет. — Возвращение домой к тебе становится моей любимой частью дня. Даже когда говоришь вещи, которые я не хочу слышать.

Я издаю тихий мурлыкающий звук, прильнув к его груди. Его возвращение домой стремительно становится и моей любимой частью дня.

Пугающее осознание...

И чудесное.

34. Нейт

Яркий полуденный свет струится сквозь окна спальни. Тонкие, невесомые занавески задернуты, чтобы скрыться от любопытных глаз, но они не удерживают солнечные лучи.

Свет отражается от белизны одеяла. Делает ее светлые кудри еще светлее, похожими на чистый мед на солнце.

— Привет, — шепчет она.

Я приподнимаюсь на локте. Гигантское пуховое одеяло наполовину обернуто вокруг нас, прикрывая меня только от талии и ниже. Харпер оно укрывает почти полностью, за исключением одной высунутой ноги — бледная кожа обнажена от бедра до кончиков пальцев.

Я чувствую себя опьяненным от одного вида ее.

— Привет, — говорю я. — Я что-то пропустил, или мы не находились в компании друг друга... последние... двенадцать часов?

— Находились. Но нельзя же быть слишком вежливой, понимаешь.

— А. Точно. Я это ценю, — я позволяю взгляду блуждать по ее ненакрашенному, усыпанному веснушками, прекрасному лицу. Вниз по шее, к ключице и мягко закругленному плечу. Ее обнаженная рука покоится поверх одеяла. — Замерзла?

— М-м. Нет.

— Хорошо, — я улыбаюсь и протягиваюсь, чтобы провести пальцем вверх по открытой руке. — Потому что ты вцепилась в покрывало с тех пор, как мы закончили.

Она прикусывает нижнюю губу. Кудри буйным беспорядком рассыпаны вокруг лица, спутавшиеся после раннего утреннего секса.

В Лондоне прекрасное воскресенье, и мы вычеркиваем еще один пункт из списка. В дополнение к «Не спать всю ночь», там было еще и «Провести весь день в постели».

Как я обнаруживаю, сделать это совсем не трудно.

— Здесь очень светло, — говорит она.

Я приподнимаю бровь.

— Только не говори, что ты вдруг застеснялась.

— Вдруг? Мы обычно не бываем голыми при таком интенсивном освещении.

Я смеюсь.

— У тебя амнезия. А ванная?

— Ладно, да, но я использовала диммер на твоих софитах.

— Харпер, — говорю я. — Ты выглядишь потрясающе при самом ярком свете.

Она слегка качает головой, но при этом улыбается, и я знаю, что не принимает это слишком всерьез. Легкое беспокойство, но не серьезное.

— Ты так говоришь, потому что предвзят.

— Конечно, я предвзят, — подтверждаю я. — Но кто еще есть в этой комнате? Перед кем еще расхаживаешь голой?

Она закатывает глаза.

— Ладно, ладно, мистер Собственник.

Я придвигаюсь ближе и провожу рукой по ее бедру. Вниз, под колено, и обхватываю икру. Подтягиваю ее ногу ближе.

— Посмотри на это совершенство. Сливочная кожа. Округлые формы. Обожаю длину твоих ног. То, как они идеально обвивают меня, или когда дразнишь в мини-юбке, или как они вытянуты в лодке перед тем, как мы перевернемся.

Харпер смеется. Смех обрывается, когда я веду рукой выше, по крутому изгибу задницы.

— А это... Боже, я обожаю твою задницу. Твои формы. В тебе нет ни единого сантиметра, который не был бы сексуальным.

Она переворачивается на живот поверх покрывала, выставляя на обозрение все обнаженное тело. Если до этого я чувствовал себя пьяным, то теперь под кайфом. Солнечный свет ложится пятнами на кожу обнаженной спины, на изгибы ягодиц, на длину ног. Кудри пляшут на ее лопатках.

— Не стесняйся, продолжай, — говорит она.

Я смеюсь и провожу рукой вверх по ее позвоночнику. Откидываю волосы, очерчиваю линию шеи и плеч.

— Твоя кожа такая мягкая. Чертовски мягкая, правда. Обожаю твои веснушки здесь... и на руках. Люблю их, — пальцы скользят вниз по боку, к слегка округлым грудям, прижатым к одеялу. — Я обожаю твою грудь. Ты это и так знаешь. Она сводит меня с ума. Когда сверкнула ею на лестнице, я чуть рассудок не потерял.

— Сверкнула? Это была случайность!

— Ага, — говорю я, ухмыляясь. — Конечно.

Она толкает меня в плечо.

— Это правда была случайность. С твоей стороны было очень не по-джентльменски смотреть!

— Я не джентльмен.

— Это уж точно, — говорит она. Харпер перекатывается на спину, но успевает перехватить одеяло. Оно скрывает ее неровным треугольником, едва прикрывая грудь и живот, пряча от моего взора красоту между ног. Харпер подкладывает руку под голову и смотрит на меня глазами, от которых чувствую себя на три метра выше.

— Знаешь, что я только что поняла? — спрашивает она.

— Что ты голодна, и нам стоит заказать еду на дом и поесть в постели.

— Нет, — говорит она, — хотя это тоже стоит сделать, — ее взгляд оставляет меня, блуждая по стенам спальни. От одной картины к другой.

Месяц назад я бы избегал показывать это — весь масштаб коллекции предметов искусства, которую собрал целиком по ее рекомендациям.

Искусство, которое покупал, потому что она говорила, что эти работы — ее любимые.

— Ты действительно слушал, — говорит она.

— М-м. Тебя легко слушать.

Ее улыбка становится мягче, и Харпер пристально смотрит на большую работу Рики Веги на стене у дивана.

— Это одна из ее самых крупных работ. Она необыкновенная.

— Так и есть. Я привязался к ней с тех пор, как купил.

— Помню, когда ее выставили на аукцион. Я следила за этим с телефона на работе. Покупатель был анонимным.

Я прочищаю горло.

— Да. Мне нравится держать некоторые вещи в тайне.

— Ты заплатил за нее огромные деньги.

— Она того стоила, — бормочу я.

Ее глаза снова встречаются с моими.

— Надеюсь, у тебя все застраховано.

— Само собой.

— И надеюсь... — слабый румянец проступает на ее щеках, — надеюсь, ты позволишь сделать несколько снимков? Не верю, что лежу здесь, среди моего любимого искусства. Сама денежная стоимость того, чем сейчас окружена... это безумие.

— И ты стоишь перед ними всеми голая, — говорю я, цокая языком. — Где же честь? Где уважение?

Она хихикает.

— То, что они видели чуть раньше, гораздо хуже.

— Позорим искусство.

Харпер шевелится и запускает руку в мои волосы. Глаза закрываются от этого ощущения. Она слегка царапает ногтями кожу головы, и я мог бы позволять делать это вечно.

— Скажи, — тихо произносит она, — что бы ты... — мой телефон звонит.

Это разрушает все. Врывается в мягкую близость, воцарившуюся в спальне,