Читать книгу - "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер"

был долгий, рука болела, голова гудела, а в лавке наконец спали оба ребенка. Тивен на лежанке у стены. Иста у печи. Между ними на полу лежала тарелка с хлебом, которую они поставили сами.

Эррен взял ведро из моей правой руки.

— Можно?

— Уже взял.

Он остановился.

— Извини.

Я устало махнула рукой.

— Неси. Только не выливай на соль у порога.

Он вынес воду в слив и вернулся.

Некоторое время мы стояли в маленьком дворе. За стеной Рута ругалась с Ярсом. Остан проверял ворота. Где-то на нижней улице Марек стучал молотом, уже не для маскировки, а потому что был вечер и кузница работала.

— Я не буду просить тебя вернуться в Черный Кряж, — сказал Эррен.

— Хорошо.

— И Тивена не буду забирать.

— Это ты уже сказал ему.

— Теперь говорю тебе.

Я повернулась к нему.

— Зачем?

Он посмотрел не на меня сначала. На окна лавки.

— Потому что раньше я считал, что достаточно решить правильно. Теперь понимаю: если решение касается вас, его нельзя принимать без вас.

Это было правильно сказано.

Не красиво. Не слишком поздно для всего, но поздно для многого.

— Я не знаю, что будет с советом, — продолжил он. — Не знаю, что скажет род, когда они поймут, что я сделал в хранилище. Не знаю, где Вирна и что она успела унести. Не знаю, сколько детей еще живы и где их искать. Но я знаю, что мой сын сегодня выбрал остаться здесь.

— Да.

— И я не стану ломать этот выбор.

Я молчала.

Он сделал вдох.

— Я не прошу прощения.

— Правильно.

— И не прошу начать заново.

— Тоже правильно.

На его лице появилась короткая, усталая тень улыбки. Сразу исчезла.

— Я прошу права приходить. Не как хозяин. Не как глава рода. Как человек, которому нужно заслужить место у этой двери. Если ты и Тивен позволите.

Я посмотрела на него.

Пять лет назад он мог остановить мое изгнание и не остановил. Пять лет я строила жизнь так, чтобы ни один человек с гербом не мог снова решить за меня. За эти дни Эррен сделал многое. Снял оружие у моего порога. Сел ниже ребенка. Признал свою вину перед залом. Отказался от права над огнем Тивена. Не забрал сына, хотя хотел.

Это не стирало.

Но значило.

— Приходить можно, — сказала я. — Если спросишь. Если Тивен захочет видеть тебя. Если не принесешь за собой совет, приказы и людей, которые решат, что знают лучше.

Он кивнул.

— Да.

— В лавке мои правила.

— Я знаю.

— И мое “нет” остается “нет”.

— Да.

— И его тоже.

Эррен посмотрел в окно, за которым спал Тивен.

— Особенно его.

Я повернулась к двери.

— Тогда завтра придешь с хлебом.

Он не сразу понял.

— С хлебом?

— Рута сказала, что драконы едят много и толку от них мало. Если будешь сидеть у двери, хотя бы принесешь хлеб.

Он медленно кивнул.

— Принесу.

— Не из дворцовой кухни. Тивен не ест то, что выглядит слишком чистым.

— От Марека?

— От Руты. Купишь у нее, если она продаст.

Из кухни сразу донеслось:

— Не продам! Пусть сначала дрова наколет!

Эррен посмотрел на стену.

— Она всегда слышит?

— Почти.

— Тогда дрова.

Я открыла заднюю дверь.

В лавке было тепло. Иста спала у печи. Тивен лежал у стены, повернувшись лицом к комнате, а не к углу. На столе сушились записи. В медной коробке лежал пустой ошейник. В другой — браслет Исты. Возвратная чаша остыла и стояла рядом с протоколом Мейры.

Ничего не стало простым.

Харвик был жив. Вирна ушла. Совет раскололся. Черный Кряж ждал следующих решений. Где-то оставались дети из других строк тетради. Далгир, если Тивен вспомнил верно, был жив хотя бы в ночь похищения, и его след еще предстояло искать.

Но в моей лавке двое детей спали без серого железа.

Тивен сам выбрал остаться.

Эррен не спорил.

А я впервые за много лет закрыла дверь не потому, что пряталась от прошлого.

А потому, что внутри были те, кого нельзя было отдавать.

Эпилог. Ключ на полке

Эпилог. Ключ на полке

Через три месяца после суда у моей лавки появилась вторая вывеска.

Первую, старую, я оставила на месте: черная жаровня, три язычка огня и надпись “Третий жар”. Доска потемнела от дождей, край треснул, буквы местами пришлось подновить медной краской.

Вторая висела ниже.

Проще. Без рисунка.

“Прием детей с поврежденным родовым огнем. Без сопровождения совета. Без цепей. Без приказа.”

Рута сказала, что надпись слишком длинная.

Марек сказал, что если кто-то не умеет читать длинные надписи, пусть проходит мимо.

Я оставила.

В Медном Броде к длинным надписям быстро привыкали, если за ними стояло понятное дело. А дело теперь было не только в мазях, перевязках и лихорадках. После Серого приюта к моей двери начали привозить детей.

Не каждый день. Сначала тайно.

Девочку из дома Керн привезла тетка под видом покупки отвара от кашля. Мальчика с поврежденной искрой оставили ночью у Рутиной кухни, завернув в конский плащ и положив рядом письмо без подписи. Двоих близнецов из младшей линии Драугаров привел сам Рувик, без герба на плаще и с такой усталостью на лице, будто за неделю состарился на год.

Потом перестали прятаться.

Не все.

Но некоторые.

Родовые дома не меняются от одного суда. Они сначала делают вид, что ничего не случилось, потом спорят о формулировках, потом ищут, как сохранить лицо, и только потом начинают исправлять то, что уже нельзя спрятать. Но дети приходили раньше, чем взрослые успевали придумать новые правила.

Для них я и держала лавку открытой.

Утро началось с обычного шума.

Рута ругалась на кухне с Ярсом, потому что тот снова пытался носить ведро рукой, которую я лечила уже третий месяц. Марек у кузницы стучал так громко, что у меня на полке звенели стеклянные пузырьки. Остан разгружал у заднего входа мешки с сушеной купеной, белой ивой и болотной смолой, которую теперь привозили не через перекупщиков, а напрямую.

На лежанке у стены сидел Тивен.

Не под прилавком.

У стены.

Это было важно.

Сначала он все еще спал внизу, между ящиками, где доски закрывали его с трех сторон. Потом однажды попросил лежанку, но