Читать книгу - "Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру"

— Не стоит утруждаться, — я вежливо, но очень твердо покачала головой. — Думаю, мне просто нужно хорошенько выспаться. Спокойной ночи, матушка.

— Спокойных снов, милая.

Она грациозно наклонилась и поцеловала меня прямо в висок. Я даже не вздрогнула от этого обжигающего поцелуя. Лишь потому, что предварительно с силой сцепила руки за спиной в жесткий замок — так крепко, что ногти до боли впились в кожу ладоней, оставляя глубокие полумесяцы.

Кардина плавно развернулась и поплыла обратно по коридору в своё крыло. Легкая шаль в такт её шагам чуть колыхалась на хрупких плечах. Её походка оставалась по-прежнему пугающе бесшумной.

Я долго стояла неподвижно, напряженно глядя ей вслед, пока её изящная фигура полностью не скрылась за поворотом. Затем постояла ещё немного — для верности, на всякий непредвиденный случай. И подождала ещё одну долгую минуту. Лишь окончательно убедившись в безопасности, я круто повернулась, зашла в свои покои и бесшумно закрыла дверь. С громким щелчком задвинула тяжелую железную щеколду замка.

Деб всё ещё стояла ровно на том же самом месте, где я её оставила. У массивного книжного шкафа. Она крепко обхватила себя тонкими руками за плечи, словно в натопленной комнате внезапно наступила ледниковая зима. Услышав щелчок замка, девушка резко подняла опущенную голову. Её глаза были сильно опухшими и красными. По бледной щеке катилась блестящая, мокрая дорожка слёз, которую она даже не пыталась смахнуть.

— Г-госпожа… вы… вы только что… Её голос окончательно сорвался в сиплый, недоверчивый шепот.

Я не стала подходить к ней сразу. Сначала неспешно прошла к окну, нарочито тщательно поставив на место сбитую мной же впопыхах небольшую декоративную ширму. Затем подошла к камину — вооружилась железной кочергой и деловито поправила тлеющее полено, чтобы оно лежало ровнее и давало комнате больше жара. Я занимала себя этими мелкими бытовыми пустяками намеренно. Чтобы дать ей необходимую минуту собраться с мыслями. Да и себе самой тоже.

Только закончив возиться с дровами, я обернулась к потрясенной служанке.

— Сядь, — я мягко кивнула на пухлый низкий пуф, стоящий у туалетного столика.

— Но, госпожа, мне не положено сидеть в вашем присутствии, я не могу, я…

— Сядь, Деб. Успокойся, я тебя не съем.

Она послушно, на ватных ногах опустилась на пуф, на самый краешек, ни на секунду не позволяя себе расслабиться в присутствии леди. Колени плотно и целомудренно сжаты. Трясущиеся руки крепко сцеплены в замок на белоснежном фартуке. Спина прямая и натянутая, как струна у солдата на утреннем плацу.

Я подошла к прикроватной тумбочке, щедро налила прохладной воды из хрустального графина в чистый стакан и молча протянула ей. Она приняла его обеими руками. Её тонкие пальцы ходили таким ходуном, что вода в хрустале плескалась, грозя пролиться на серую юбку.

— Госпожа Лиссандра, я… за что вы… зачем… госпожа Кардина же могла…

И тут невидимую плотину прорвало окончательно. Это произошло резко, в одно короткое мгновение. Девушка торопливо поставила стакан на ковёр у своих ног, болезненно сложилась пополам, спрятала бледное лицо в ладонях и горько, безутешно заплакала. Сдавленно, глухо всхлипывая прямо в ладони, пока её худенькие плечи судорожно сотрясались. Именно так горько плачут надломленные люди, которых с самого раннего, тяжелого детства жестоко приучали никогда не сметь реветь в присутствии своих господ.

— Спасибо, — отчаянно выдавила она сквозь душащие слёзы. — Спасибо вам огромное, госпожа… спасибо… я бы просто не пережила этого долга… она бы меня уничтожила…

— Тише, Деб. Успокойся. Дыши ровнее.

— Она бы наверняка вычла за эту разбитую штуку месяца четыре моего жалования, госпожа. А может, и все долгие десять! Эта ваза… я же знаю, она антикварная, она баснословно дорогая… я клянусь вам всем светом Истока, я не хотела её бить…

— Я прекрасно знаю, что ты этого не хотела. Это обычная случайность.

— А мне… мне так нужны эти деньги… у меня дома в деревне… родители уже еле-еле с кровати встают! У отца сорвана спина после проклятой Бездной работы на рудниках, у матушки глаза совсем слабые стали, она при лучине шить уже почти не может… А я в семье самая старшая, у меня на руках ещё сестрёнка совсем маленькая осталась… Я же каждый месяц отсылаю им в деревню почти всё до последней копейки, себе на жизнь оставляю только-только… на отвары лекарственные… чтобы от болезни какой не помереть…

Она говорила и говорила, захлебываясь обрывками слов и горячими слезами, даже не пытаясь поднять залитое краской стыда лицо. Слоги болезненно налезали друг на друга. В этом сумбурном, отчаянном потоке слов была уже не просто банальная благодарность спасенной прислуги — это был прорыв давно зревшего гнойника. Полгода, год, целых два года. Сколько же времени эта хрупкая девочка копила в себе этот парализующий животный ужас? Ежедневно ходя на цыпочках по этому огромному особняку, до тошноты пересчитывая каждую заработанную медяшку, до дрожи в коленях боясь повернуть дорогую господскую чашку не той стороной?

Я молча стояла и слушала её исповедь. Не пыталась её перебить или успокоить банальными, пустыми фразами. Я просто смотрела на её вздрагивающий затылок, на обнаженную, беззащитную тонкую шею, на выбившуюся прядь у виска.

Когда она, наконец, немного затихла, или, вернее будет сказать, окончательно выдохлась от нахлынувшей истерики, я мягко, без резких движений присела перед ней на корточки и протянула свой собственный кружевной батистовый платок, вытащенный из широкого рукава платья.

— На. Возьми. Вытри лицо.

Она недоверчиво приняла дорогой кружевной платок дрожащими пальцами и с силой прижала его к опухшим, красным глазам.

— Деб.

— Д-да, госпожа? — громко всхлипнула она.

— Послушай меня сейчас очень внимательно. Прямо сейчас ты допьешь эту воду, хорошенько умоешься холодной водой из таза и тихонько пойдёшь спать. А завтра утром ты встанешь и будешь выполнять свою работу ровно так же, как и всегда. Будешь вести себя так, будто сегодняшним вечером вообще ничего не произошло. Договорились?

Служанка судорожно, часто закивала, так и не отнимая батиста от заплаканного лица.

— И ещё кое-что, — я продолжила говорить предельно ровно, мягко, но веско, без привычного командирского нажима. — Ни одной живой душе ни единого слова. Ни про разбитую вазу, ни про то, что ты пряталась у меня в покоях, ни про этот наш с тобой доверительный разговор. Запомни: если госпожа Кардина вдруг решит тебя о чем-то спросить,