Читать книгу - "Развод по жизненным показаниям - Амира Гиреева"

слезы, я выключаю воду. С силой провожу ладонями по лицу, смахивая остатки рыданий и выхожу из кабинки.

Беру полотенце, обматываюсь им и шагаю к раковине. Стираю влажный конденсат с зеркала.

Боже, какой же у меня жалкий измученный вид…

Светлые, прямые волосы ниже плеч сейчас потемнели от воды и висят вдоль лица тонкими прядями. Кожа бледная, почти прозрачная, а под большими синими глазами залегли такие глубокие тени, будто я не спала несколько месяцев.

Отойдя на несколько шагов, я упираюсь лопатками в прохладную кафельную стену и окидываю взглядом свое тело.

Я всегда была изящной, даже после родов сохранила плоский живот и тонкую талию. А еще, я когда-то была красивой. Но эти последние несколько лет превратили меня в призрак.

Выпирающие ключицы, острые плечи, похудевшая грудь.

«Старая селедка», — как милосердно выразился муж, оценив результаты моих стараний продержать нашу семью наплаву.

И куда подевалась та упругая, звенящая молодость?

Я провожу пальцами по скулам, опускаясь к шее. На светлой коже отчетливо виден багрово-сизый след от пальцев Игоря.

Отвожу взгляд от зеркала, не в силах больше на это смотреть.

Хватит жалости к себе.

Я жива. Моя дочь цела и спит в соседней комнате.

Остальное — поправимо.

Глава 9

Я умываюсь, стирая остатки слез, заматываю мокрые волосы в полотенце и надеваю пижаму. Она пахнет моим кондиционером для белья — последним приветом из той жизни, в которую никогда не вернусь.

Тихо щелкаю задвижкой и выхожу в комнату.

В номере полумрак. Свет уличного фонаря пробивается сквозь тонкие шторы, выхватывая силуэт Даши на соседней кровати. Она свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и ровно, глубоко дышит.

Девочка моя наконец-то уснула.

Я на цыпочках подхожу к ней. Белый провод наушников тянется от телефона к ее уху.

Осторожно, стараясь не разбудить, я вытаскиваю маленький динамик. На экране до сих пор крутится какое-то короткое, бессмысленное видео из соцсетей.

Ее способ сбежать от реальности.

Я блокирую экран телефона и откладываю его на тумбочку. Аккуратно натягиваю на плечи дочери казенное одеяло, подтыкая края.

— Спи, моя хорошая. Все позади, — произношу едва слышно, глядя ее по голове.

Подхожу к выключателю, гашу единственный тусклый светильник у двери и ложусь на кровать. Матрас жалобно скрипит под моим весом, а подушка кажется набитой комками ваты.

Я укрываюсь одеялом до самого подбородка и смотрю в серый, потрескавшийся потолок.

В номере тихо, лишь из-за окна доносится шуршание редких машин по мокрому асфальту.

Сон не идет.

Адреналин давно упал, оставив после себя лишь опустошающую усталость, от которой гудят все кости. Но мозг отказывается отключаться. Он продолжает прокручивать сегодняшний день.

Мой крик. Топорик в руке. Мерзкая ухмылка того мужика, который тянул лапы к моей дочери. Жалкое, трусливое лицо Игоря, когда он пытался оправдать свою никчемность.

Я снова и снова переживаю этот момент, и с каждым кругом пустота внутри становится все глубже и темнее.

Пока вдруг не вспоминаю сегодняшнюю смену в операционной.

Запах крови и антисептика. Глубокий голос Тимура Сергеевича. Его уверенные руки и спокойствие, когда пациент балансировал на грани жизни и смерти.

А еще, пронзительный взгляд, когда он заметил синяки на моей шее.

И то, как он просто сказал: «Идите, Соколова. Если нужна помощь — мой номер есть...»

Я лежу на скрипучей гостиничной кровати и вдруг понимаю, что первый раз за последний год думаю о мужчине не с раздражением и брезгливостью, а с каким-то... уважением.

С крошечной искрой тепла.

И это открытие меня немного пугает.

Я проваливаюсь в неспокойный, рваный сон только под утро, когда за окном уже начинает сереть майский рассвет.

Во сне мне кажется, что кто-то большой и сильный крепко держит меня за руку, не давая упасть в бездну.

И почему-то я уверена, что у этого кого-то знакомые темно-карие глаза.

Кажется, что только-только уснула, но вот я уже сажусь в постели и растираю слезящиеся от света глаза.

Даша еще спит, тревожно хмурясь во сне.

До будильника полчаса.

Принимаю быстрое решение и тянусь к телефону на тумбочке. Набираю номер ресепшена. Гудки кажутся невыносимо громкими в утренней тишине.

— Доброе утро. Можно заказать завтрак в номер? Да, на двоих. Чай, омлет с ветчиной и пару горячих бутербродов с сыром. Спасибо.

Денег в обрез, каждая копейка сейчас на счету, но я должна хоть как-то сгладить для Даши этот кошмарный старт новой жизни.

Запах горячей еды всегда успокаивает.

Когда в дверь негромко стучат, и горничная вкатывает столик с подносом, Даша просыпается. Она молча идет умываться, а потом берет тарелку и возвращается в кровать.

Ест без аппетита, механически пережевывая омлет и глядя в одну точку.

— Даш, послушай меня внимательно, — я достаю из кошелька несколько купюр и кладу перед ней. — Это на обед в столовой и на проезд.

Дочь поднимает на меня глаза.

— Мам... а как мы дальше?

— Дальше мы разводимся с твоим отцом и живем спокойно, — чеканю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно. — Правила на сегодня такие: папе не звонить. Если звонит он — сбрасываешь или вообще блокируешь номер. К нашей квартире ни на шаг не приближаешься. После уроков садишься на автобус и едешь прямиком к бабушке. Я буду там. Поняла?

Она кивает.

— Хорошо, мам.

После завтрака она впопыхах одевается, наверняка настраивая себя на тяжелый день.

Я крепко обнимаю дочь у дверей номера и целую в макушку. Провожаю взглядом, пока худенькая фигурка с рюкзаком не скрывается за поворотом, и только потом собираюсь сама.

В первую очередь мне нужно наведаться к заведующему и закрыть вчерашний срыв со смены.

Глава 10

Городская клиническая больница встречает меня привычным гулом голосов, запахом хлорки и медикаментов.

Я иду по коридору первого этажа в джинсах и свитере, с высоким горлом, скрывающим синяки на шее. Ощущаю себя голой без медицинской формы.

Ловлю на себе удивленные взгляды коллег, но иду вперед, ни на кого не отвлекаясь, до самого кабинета заведующего хирургическим отделением.

Стучусь и, дождавшись короткого «Войдите!», толкаю дверь. В нос сразу же бет запах крепкого кофе и свежераспечатанных документов.

Виктор Петрович поднимает на меня взгляд поверх прямоугольных очков. Это грузный мужчина пятидесяти семи лет с глубокими залысинами и вечно усталым лицом. Обычно он всегда чем-то недоволен, но в моем случае — недоволен вполне оправдано.

— Соколова? — он хмурится, и его густые брови сводятся в одну широкую полосу. — А я уже распорядился акт