Читать книгу - "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер"

кускам, пока он не перестанет быть полезным.

Фаррик покраснел сильнее.

— Он мой ученик.

— Он ваш носильщик.

— Я плачу.

— Мало.

Он вытащил еще монету, бросил на прилавок.

Я не взяла.

— Десять серебряных.

— За банку мази?

— За мазь, перевязки, семь дней покоя и вашу память.

— Вы сошли с ума.

— Возможно. Но рука у Ярса одна. Вторая тоже есть, конечно, но лучше не проверять, сколько времени вам понадобится, чтобы испортить обе.

Фаррик наклонился ко мне.

— Осторожнее, госпожа Тарн. В Медном Броде любят целителей, пока те помнят свое место.

Там, внутри, где давно лежал пепел детской и северные ворота, что-то тихо подняло голову.

Не страх. Страх я знала хорошо. Он делал руки внимательнее.

Это было другое.

Я положила ладонь на прилавок между нами. На дереве под кожей была вырезана защитная линия: обычный пороговый знак, не видный тем, кто не знает, куда смотреть. Я не стала активировать его. Просто дала пальцам лечь рядом.

— Мое место здесь, Фаррик. За этим прилавком. С этой стороны. А ваше — там, где вам не приходится угрожать женщине, чтобы сэкономить на ребенке.

Он смотрел на меня долго.

Потом полез в кошель.

Серебро легло на прилавок тяжелым, приятным звуком. Десять монет. Я пересчитала при нем, медленно. Он это заслужил.

— Ярс останется у Руты на кухне три дня, — сказала я. — Потом будет приходить ко мне утром и вечером. На склад не вернется неделю.

— Он...

— Или я расскажу всем возчикам, что ваши синие ткани жгут кожу до мяса, а вы экономите на лечении. Вы же знаете Руту. Через час об этом будут говорить даже рыбы в реке.

Фаррик сжал рот.

— Вы очень неприятная женщина.

— Сегодня мне уже говорили, что я ужасная. Неприятная — почти отдых.

Ярс вдруг тихо улыбнулся.

Фаррик вышел, хлопнув дверью так, что колокольчик над ней звякнул три раза подряд.

Я перевязала руку мальчика заново. Когда закончила, он шепотом сказал:

— Я могу у Руты полы мыть.

— Левой рукой?

— Ногами.

— Ногами будешь ходить. Полы помоет кто-нибудь другой.

— Я не люблю просто сидеть.

Я посмотрела на него.

— Тогда будешь чистить лук. Одной рукой это можно.

Он кивнул с таким серьезным видом, будто я доверила ему охранять корону.

После ухода Ярса лавка наконец притихла.

Я вымыла стол, сменила воду, записала в тетрадь: Рид — ожог ладони, три дня покоя; Мала — речная горячка, наблюдать дыхание; Ярс — химический ожог, мазь с серебряной солью, не отдавать Фаррику раньше недели.

Слово “не отдавать” получилось резче остальных.

Я провела по нему пальцем, размазывая еще влажные чернила.

Не отдавать.

Смешное правило для целительницы, у которой не было ни власти, ни стражи, ни права говорить родам, что им делать со своими детьми.

Но за пять лет я усвоила одну вещь: иногда дверь с хорошей печатью лучше закона, который пишут люди вроде Харвика Морна.

К вечеру дождь перешел в мелкую ледяную морось. Улица за окном расплылась в серых полосах. Кузница Марека гудела ниже обычного — без Рида, наверное, мастер ворчал сам на себя. От кухни Руты тянуло жареным луком, ржаной похлебкой и дрожжевым тестом. Я услышала ее голос через стену:

— Ярс, если ты этой рукой тронешь ведро, я тебя этим ведром и накрою!

Мальчишка что-то ответил.

Рута сказала еще громче:

— Не умничай, сирота складская, у меня своих умников полный двор!

Я невольно улыбнулась.

Мала проснулась на закате. Жар спал не полностью, но глаза стали осмысленными. Она попросила воды. Потом спросила, где мама. Потом заплакала — тихо, обиженно, как плачут дети, которые уже поверили, что их тело предало их, а взрослые почему-то не могут сразу все исправить.

Я села рядом и дала ей чашку.

— Мама скоро придет.

— Правда?

— Правда.

— А я умру?

Вопрос был задан без драматизма. Дети часто спрашивали прямо, потому что еще не научились беречь взрослых.

— Не сегодня, — сказала я.

Она подумала.

— А завтра?

— Завтра тоже занята. Тебе надо будет пить горькое.

Мала сморщилась.

— Не хочу.

— Вот видишь. У тебя уже есть планы.

Она посмотрела на меня с сомнением, но воду допила.

Когда мать пришла, у нее дрожали губы. Она увидела, что дочь сидит, и едва не уронила принесенную корзинку. В корзинке были еще яйца, кусок сыра и маленькая тряпичная кукла, слишком старая для Малы и слишком бережно зашитая, чтобы быть ненужной.

— Не надо, — сказала я, когда женщина потянулась к сыру.

— Надо.

— У вас младший дома.

— Он ел у соседки. Возьмите.

Мы посмотрели друг на друга. Я взяла сыр. Не потому, что мне нужен был сыр. Потому что иногда человеку нужно заплатить, чтобы не чувствовать себя нищим перед чужой добротой.

— Завтра утром снова ко мне, — сказала я. — И ночью следите: если начнет хрипеть или губы посинеют — бегите сразу.

Женщина кивнула так часто, что я положила ей руку на плечо.

— Медленно. Вы меня услышали?

— Да.

— Тогда идите. И заверните ей ноги.

Они ушли почти в темноте. Мала сонно прижималась к матери, тряпичная кукла торчала из-под плаща, одна нога наружу. Я стояла у двери, пока они не свернули к верхним домам.

После этого лавка стала моей.

Наконец.

Я закрыла дверь на нижний засов, но верхний оставила открытым. В Медном Броде знали: если верхний засов не опущен, значит, целительница еще принимает тех, кто не дотянет до утра. Это правило появилось не сразу. В первый год ко мне стучали в любое время ради нарыва на пятке или головной боли после дешевого самогона. Потом Рута однажды вышла на улицу с половником и объяснила людям разницу между “помираю” и “потерплю до рассвета”.

С тех пор ночью стучали реже.

Я прибрала инструменты. Медные иглы сняла, промыла в спирте, разложила на ткани. Широкая игла, новая, купленная три года назад у молчаливого мастера с юга, все еще казалась чужой. Я привыкла к старому набору так, как привыкают к собственным костям. Тот браслет остался в Черном Кряже, на столе рядом с ложью.

Иногда я думала, что Харвик хранит его как доказательство.

Иногда — что выбросил.

Хуже всего было третье: что он отдал его кому-то другому, и мои иглы снова касались детской