Читать книгу - "Сделка с розой - Саша Пейтон Смит"

class="p">Он целует меня так, будто вкладывает в это весь смысл. Мои вены пульсируют от осознания его желания. Брам может быть принцем, он может даже не быть человеком, но вся власть здесь принадлежит мне.

Я отстраняюсь и смотрю на него. Мы оба тяжело дышим, и в лунном свете он кажется почти невыносимо красивым. Я тянусь вверх и провожу пальцем по линии его идеальных бровей, по острому подбородку, по впадинам скул. Я заправляю прядь волос ему за ухо, чтобы разглядеть вблизи слегка заостренный кончик.

— Это только начало, — говорю я.

Он улыбается, и я не могу удержаться, чтобы не ткнуть пальцем в его ямочку. Он прижимается лицом к моей ладони.

— Хорошо. Потому что я не намерен на этом останавливаться.

— Где Эммет? Я не видела его сегодня вечером, — спрашиваю я позже у Лотти, когда она расплетает мои волосы.

Ее пальцы замирают.

— Он уехал. Отправился на охоту или что-то в этом роде.

Он говорил, что у него никогда не было склонности к охоте. Уехал. Почему он не попрощался?

— Когда он вернется?

— Думаю, не скоро. Он взял одежды на месяц или два. Его камердинер жаловался на это весь день.

— Когда его брат вот-вот обручится? Это кажется странным.

Лотти просто пожимает плечами.

— В духе Эммета. Он всегда находил способ увильнуть от важных событий. Удивлена, что он тебе не сказал, — говорит Лотти. — Он написал записку Фейт. Я доставила ее сегодня утром. Возможно, у нее есть подробности.

Я хмурюсь, глядя на свое отражение в зеркале.

— Возможно.

— О! — восклицает Лотти. — Кстати, о де Верах. — Она достает из переднего кармана своего фартука мою записку, ту самую, что была адресована отцу Эммета. — Принц-консорт Эдгар тоже уехал, судя по всему, еще несколько недель назад.

— Почему?

Лотти хмурит брови.

— Знаешь, это самая странная вещь, абсолютно никто не знает. От него не было ни единой весточки.

Из приоткрытого окна тянет прохладным ветерком, но вовсе не поэтому мне вдруг становится холодно. На меня наваливается осознание: сезон почти окончен, а я осталась совершенно одна.

Фейт Фэрчайлд

Впервые я поняла, что мать лжет мне, когда мне было четыре года. Она уложила меня в постель, поцеловала в лоб и прошептала то, что шептала всегда:

— Спокойной ночи, моя милая девочка. Молись, и пусть твой папа на небесах присматривает за тобой.

Я уже некоторое время осознавала, что моя семья отличается от семей других детей. Мы с мамой жили на верхнем этаже пансиона, только вдвоем. У других детей были братья, сестры, отцы и большие зеленые лужайки, по которым можно бегать, а у меня были только мама и тот маленький мирок, который мы создали сами.

Но тот день был другим. Первое, что я заметила — в нашей квартире был мужчина. Кажется, до этого момента здесь никогда не бывало мужчин. В доме всегда жили постояльцы. Они учили меня играть в шахматы в общей гостиной внизу или позволяли помогать им развешивать белье в саду, но внутри нашего чердака всегда были только мама и я.

Мужчина был высоким, широкоплечим, с насмешливым лицом и густыми, тяжелыми бровями.

Второе, что я заметила — этот мужчина заставлял мою мать плакать.

Спустя четырнадцать лет воспоминание стало туманным. Думаю, я просто проснулась после дневного сна. Но я помню, что сказал мужчина, когда я забралась маме на колени, чтобы вытереть ее слезы:

— Я просто хотел увидеть свою дочь.

— Ты можешь видеть ее, когда захочешь, — ответила мама.

Он ходил по комнате, слишком большой для нее. Я боялась, что он опрокинет деревянную колыбель, в которой спала моя кукла.

— Ты же знаешь, это неправда, — сказал он.

Я сразу поняла, что этот незнакомец — мой отец, и что мама всю жизнь мне лгала. Она говорила, что мой отец был моряком и погиб в море. Каждую ночь я молилась за него, а он, мой отец, стоял прямо передо мной.

В тот день я усвоила ценный урок: никому нельзя доверять, любой человек может лгать в любую минуту, даже те, кого ты любишь больше всего на свете.

У меня не хватало смелости спросить об этом мать, пока мне не исполнилось десять. Она рассыпалась, как карточный домик, и рассказала мне всё, объяснив, что мой отец — лорд соседнего поместья. Когда мама работала у него горничной, у них случился роман. Она не использовала слово «роман», но я была уже достаточно взрослой, чтобы понять, что она имела в виду. Он не захотел признавать меня и бесцеремонно выгнал маму в тот же миг, как она сказала, что ждет ребенка.

Мама плакала, вспоминая его, ее сердце было разбито спустя столько лет. Мне стыдно за то презрение, которое я испытала к ней в тот момент. Я поклялась, что никогда не буду вести себя так жалко из-за какой-то ерунды, вроде мужчины. Моей следующей мыслью было желание сжечь его поместье дотла. Мы с мамой были совсем не похожи.

Несколько лет спустя я ушла из дома, переехав в Лондон в четырнадцать лет, чтобы учиться в Королевской балетной школе.

Танцы успокаивали мои метания. Я мало что могла контролировать в своей жизни, но могла управлять своим телом. Я обожала правила балета — их незыблемость. Балетмейстер била меня линейкой по лодыжкам, пока я не научилась делать идеальные тандю, фраппе или плие, и я никогда не могла объяснить другим, как сильно я наслаждалась каждым таким моментом.

Я работала часами перед зеркалом, пока мышцы не начинали гореть, а одежда не промокала насквозь от пота, но всё это стоило тех нескольких мгновений на сцене, когда казалось, что я действительно летаю.

Дни были длинными и одинокими. Я скучала по матери — мы были слишком зависимы друг от друга, и, хотя я знала, что это нездоровая привязанность, я тосковала по ней.

Она заболела, когда мне было шестнадцать. Я взяла академический отпуск на полгода, чтобы вернуться в Брайтон и ухаживать за ней в нашей чердачной комнате. Но ни любовь, ни горячий бульон не могли исцелить ее легкие. Я успокаивала ее, когда она кашляла так сильно, что ломались ребра, выплевывая сгусток за сгустком. Я держала ее, пока она делала свои последние, хриплые вдохи, а затем вернулась в Лондон и танцевала до тех пор, пока ноги не покрывались кровью, а я не переставала чувствовать что-либо вообще.

Я встретила Эммета следующим летом. Он сидел в первом ряду, глядя на меня своими огромными, полными душевной боли оленьими глазами.