Читать книгу - "Mалышка-вдова - Cидни Тейлop"

После того как осознание впечаталось в меня, как товарный поезд, я медленно, дрожащими руками собрал фотографии Кэролайн Старк в аккуратную стопку и протянул Мике. Избавься от них, — сказал я ему, и он согласился коротким кивком, забрав у меня снимки и позволив шредеру сожрать их с яростным скрежетом.

Я покинул участок в полночь. Заехал в круглосуточный тренажерный зал, чтобы поколотить тяжелую грушу. Там же принял холодный душ.

Я не собирался спать, но и возвращаться домой тоже не хотел. Одевшись, я прислонился спиной к шкафчикам, пару раз стукнулся затылком о тонкий холодный металл и сполз на жесткий пол, пытаясь расшифровать, что именно я сейчас чувствую. Это была буря эмоций. Буря, которая меня пугала.

Я чувствовал ярость. Ярость от того, что все это чертово время я был прав, и от ощущения, будто меня, блять, обвели вокруг пальца. Ну, технически я, наверное, ошибался. Хлоя не просто «имела какое-то отношение» к смертям своих отчимов — она несет за них полную ответственность. Кэролайн не защищала Хлою. Это Хлоя защищала свою мать, и это знание пробудило во мне нечто мощное. Нечто очень похожее на сострадание. Потому что я сам не знаю, на что бы пошел, чтобы защитить собственную мать. Чтобы защитить себя. У меня разрывалось сердце при мысли о том, что именно происходило в тех стенах, раз это заставило Хлою действовать так безрассудно, так дико.

Другим чувством, которое переполняло меня и разрывало на части, была неопределенность. Мне была дорога Хлоя. Я по-прежнему изводил себя мыслями о том, что она где-то там, пока те мужчины гуляют на свободе и, возможно, охотятся за ней. Сидя на жестком полу раздевалки, я невольно усмехнулся. Кусочки пазла посыпались с потолка и разлетелись вокруг меня, а затем идеально сложились в полную картину. Картину Хлои Старк. Способной, расчетливой Хлои Старк.

Она убила своих отчимов. Она убила Ричарда. Она убила Грейсона. В этом я был уверен на сто процентов.

Кого еще она убила? Кого еще она убьет?

Кроме того, меня тревожил тот факт, что вчера вечером Хлоя поехала в Сансет Пик. К тому моменту, как я проверил историю ее геолокации, выяснилось, что она часами караулила у жилого комплекса моей матери, после чего трекер, похоже, отключился. Короткий звонок на стойку регистрации успокоил меня — с мамой все в полном порядке, но зачем Хлоя туда ездила? И где, блять, носит ту группу наблюдения, которая должна была следить за ней и ее подругами?

И последним чувством, которое растекалось по моему телу и с которым было особенно трудно смириться, было безразличие.

Я не просто трахал Малышку-вдову, я по уши влюблялся в нее, и из-за этого был готов закрыть на все глаза. А ведь это полная противоположность тому, что я обещал, когда десять лет назад стоял перед трибуной и принимал присягу.

Закрыть глаза — это полная противоположность тому, что я снова обещал, когда получал звание детектива.

Служить и защищать. Вот какую клятву я давал.

Но внезапно я перестал понимать, кого именно должен служить и защищать. Потому что, очевидно, все это время я пытался защитить не тех людей. Жертв, которые изначально не были жертвами. Мужчин, которые в той или иной степени являлись монстрами.

И все же не неопределенность и не безразличие привели меня к дому Хлои.

Это была ярость.

Проснувшись на полу раздевалки, я заставил себя подняться. Заставил переставлять ноги до самой машины. Солнце уже взошло. Вокруг суетились люди. В кофейне по соседству переворачивали табличку и зажигали свет. Мужчина у газетного киоска на улице раскладывал свежую прессу, и мое внимание привлек заголовок, который, я и так знал, принадлежал перу Барри Макгрегора.

«Ангел милосердия забрал последнюю жизнь под колесами поезда».

Любопытный заголовок. Настолько любопытный, что я на автопилоте подошел к киоску, достал из кармана пятидолларовую купюру и сунул ее продавцу в обмен на серые листы тонкой бумаги. Я сжал газету в руке и пошел обратно к грузовику, даже не взглянув на статью, потому что уже все понимал.

Гараж Хлои открыт, и черный «Субурбан» ее матери припаркован внутри прямо рядом с ее маленьким синим «Жуком». Не знаю, сколько времени я разглядываю эти две машины, находя в них еще один разительный контраст между двумя сторонами ее личности.

Яркой, жизнерадостной стороной. И темной, смертоносной.

В конце концов я выхожу из машины и иду по дорожке к дому, и каждый шаг приносит мне больше ясности, но вместе с тем и больше внутренней борьбы.

Я прохожу в дом через дверь гаража без стука, и она поворачивается ко мне с лучезарной улыбкой.

— Панда, — напевает она, протягивая ко мне руки из кухни. Я в несколько широких шагов преодолеваю расстояние между нами и прижимаю ее к себе, позволяя ей обнять меня за плечи. Я вдыхаю ее запах — эту ядовитую, гипнотическую смесь сладких ягод, исходящую от ее волос и кожи. — Ты рано.

— Ты тоже рано, — отвечаю я, утыкаясь щекой в ее макушку и удерживая этот момент еще хоть ненадолго, пока все окончательно не рухнуло. — Во сколько вы вернулись?

Она отстраняется и опирается спиной о кухонную стойку, подносит чашку с дымящимся кофе к алым губам и делает долгий глоток, прежде чем ответить.

Этим утром я настроен на нее как никогда чутко. Ловлю любую ложь и полуправду. Ищу зацепки в том, как подергиваются ее губы или бегают глаза. С поличным ее поймать трудно, но когда ее взгляд задерживается на моем на секунду дольше положенного, и она больше не пьет из чашки, а просто держит ее у рта, я мгновенно понимаю: она тянет время.

Она отводит глаза в сторону и ставит кофе на столешницу.

— Примерно час назад. — Ложь. Трекер в машине ее матери ожил как раз вовремя, чтобы показать, что она приехала домой в час ночи. — Сделать тебе кофе?

Качнув головой, я отказываюсь.

— Значит, в шесть утра вы уже были в дороге?

Она наклоняет голову, оценивающе глядя на меня, возможно, гадая, к чему эти поспешные расспросы. Может, она и чувствует себя загнанным в угол зверем, но не выглядит ни растерянной, ни испуганной.

— Около шести, да, — наконец произносит она и приподнимает чашку в мою сторону. — Точно не хочешь? Ты какой-то… не такой. Ты вообще пил сегодня кофе?

Эта улыбка. Очаровательная, обезоруживающая. Непринужденная. Прекрасная.

Я издаю искренний смешок. «Не такой» — это еще мягко