Читать книгу - "Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм"

Послезавтра утром ее посадят в золоченую придворную карету, затянут в тиски лионского шелка, наденут венок из воскового флердоранжа и повезут в Пантелеймоновскую церковь. Там, при свете сотен пудовых свечей, под пение придворного хора и под тяжелыми взглядами великих князей, министров и тайных советников, над ее головой поднимут тяжелый золоченый венец.

И девица Аглая Платоновна Замятина перестанет существовать навсегда. Ее имя вычеркнут из списков девиц благородного звания Тамбовской губернии. В метрической книге появится чеканная запись "Венчаны коллежский советник Роман Александрович Воронецкий и девица Аглая Платоновна Замятина". Она перейдет под полную, безраздельную власть мужа по законам Российской империи, Своду гражданских уложений, воле монарха и церкви.

Диана прислонилась лбом к холодному стеклу.

К такому жизнь меня точно не готовила. - Подумала она с горьковатой, ироничной усмешкой.

В своем двадцать первом веке она была свободна абсолютно. У нее была собственная квартира в центре Москвы, счета в трех банках, малолитражка, идеальное резюме и право уйти от любого мужчины в любую секунду, просто вызвав такси через приложение в телефоне. Она не зависела ни от чьей милости, титула или сословных предрассудков.

А здесь?

Если Роман окажется деспотом, закон будет на его стороне. Если он прикажет запереть ее в имении, полиция вернет ее силой. Если он проиграет всё в карты, ее имущество пойдет с молотка. В девятнадцатом веке женщина без защиты мужа была ничем.

Но стоило ей вспомнить широкие, теплые ладони Романа, его темные, горящие глаза, в которых не было ни капли барской спеси, тяжелое, благоговейное дыхание, когда он целовал кончики ее пальцев в полутемном кабинете Аничкова... как вся ее рациональная, циничная броня давала трещину. Он не был деспотом а человеком, выкованным из того же редкого, упрямого сплава стали и чести, что и она сама. Они нашли друг друга через пропасть в полтора столетия не для того, чтобы мериться властью в четырех стенах.

Диана отошла от окна, забралась на высокую постель и укрылась тяжелым одеялом до самого подбородка. Постель пахла сухой лавандой, морозным ветром и свежим льном. Изразцовая печь тихо щелкнула остывающим кирпичом. В доме стояла полная, безопасная тишина.

До венчания оставалось сорок восемь часов.

Глава 18. Венчание на Пантелеймоновской

Утро двенадцатого января тысяча восемьсот семидесятого года встало над Петербургом вымороженным, звонким серебром. Ртутный столбик термометра на углу Невского и Литейного упал до двадцати трех градусов ниже нуля. Город застыл, скованный чистым, прозрачным до рези в глазах воздухом. Пар от дыхания редких прохожих повисал плотными белыми облаками, а гранитные парапеты набережной Фонтанки обросли мохнатыми кристаллами инея. Но на Сергиевской улице с шести часов утра царило глухое, лихорадочное оживление.

В комнатах второго этажа горели все свечи. По дому плыл густой аромат флердоранжа, пудры и разогретого железа щипцов для завивки. Степанида и присланная из Аничкова дворца пожилая камер-юнгфера(см. прим)Анна Карловна двигались бесшумно, как тени, передавая из рук в руки бесчисленные предметы подвенечного туалета. Диана сидела перед высоким овальным псише в тонкой шелковой сорочке, глядя на собственное отражение с тем абсолютным, ледяным спокойствием, которое в прежней жизни накрывало ее за пять минут до выхода в прямой эфир или перед началом сложнейших акционерных баталий.

- Барышня, не шелохнитесь, Христа ради. - Шептала Анна Карловна, вкалывая в сложную прическу из темных кос очередную черепаховую шпильку. - Венец тяжелый будет, синодальной чеканки. Коли волос слабо закрепить, набок съедет, примета дурная.

Примета. - Мысленно усмехнулась Диана. -В этом веке на каждый вздох заготовлено по три суеверия и по два параграфа Свода законов.

Началась процедура облачения, напоминавшая надевание лат перед смертным боем. Сначала шелковые чулки с кружевными подвязками, затем тончайшее белье, а поверх жесткий корсет мадам Сихлер. На этот раз Диана сама проследила за шнуровкой. Корсет стянули крепко, очертив безупречную тонкую талию, но оставив ей возможность дышать хотя бы верхушками легких. Затем на бедра опустился каркас кринолина-турнюра, поверх легли две крахмальные нижние юбки, глушившие шорох шагов, и, наконец, венчальное платье из лионского фая цвета топленого молока.

Когда тяжелый трехметровый шлейф расправили по ковру, а на грудь легло глухое полотно брюссельских кружев, застегнутое на спине на сорок мелких шелковых пуговиц, Анна Карловна благоговейно охнула.

Поверх платья Диана собственноручно надела подарок великой княгини, сапфировый гарнитур Болина. Васильковые камни в окружении мелких чистейших бриллиантов легли на шею обжигающим холодом. Они не кричали о богатстве а несли в себе холодную непререкаемую печать Аничкова двора. На голову опустилась длинная фата из тончайшего тюля, скрепленная венком из восковых цветков апельсина.

Снизу, из вестибюля, донесся тяжелый стук посоха старика Еремея и мерный топот подкованных копыт по промерзшей брусчатке.

- Подъехали! - Выдохнула Степанида, выглянув в заиндевевшее окно. - Батюшки светы... конвой!

У подъезда остановилась золоченая придворная карета с вензелями цесаревны, запряженная четверкой вороных битюгов в белых попонах. По обе стороны кареты застыли конвойные лейб-казаки в алых черкесках с серебряными газырями, на конях, от которых клубами валил густой пар. Диана накинула на плечи широкую соболью ротонду, глубоко вздохнула насколько позволял корсет, и шагнула к выходу. Рубикон остался позади.

Церковь Святого Пантелеймона на углу Пантелеймоновской и Соляного переулка была залита огнем сотен восковых свечей. Теплый золотой свет дрожал на позолоте грандиозного барочного иконостаса, выхватывая из полумрака лица собравшейся публики. Петербургский бомонд, жаждавший увидеть фиаско выскочки-адвоката и опальной фрейлины, заполнил правый и левый приделы до отказа. Здесь были все: сановники министерства юстиции, сенаторы, офицеры гвардейских полков, светские львицы из кружка княгини Куракиной и родственники спешно отбывшей в Италию Воронцовой. Но рядом с ними, нарушая вековой сословный регламент, стояли те, кого этот храм отродясь не видел в таком количестве. Верхушка петербургского купечества. Василий Федулович Громов с окладистой седой бородой, в безукоризненном черном суконном сюртуке со знаком коммерции советника на шее, стоял во главе старшин гильдий прямо напротив сенаторов. Купцы держались плотно, монолитно, источая спокойную, тяжелую силу капитала, перед которой светской знати поневоле приходилось подбирать подолы шелковых платьев.

Роман уже ждал у аналоя. При виде него у Дианы на мгновение перехватило дыхание. В парадном темно-зеленом вицмундире коллежского советника с золотыми петлицами шестого класса, Воронецкий казался высеченным из гранита. Высокий, широкоплечий, с темными волосами, тронутыми морозным серебром, он стоял неподвижно, сложив руки за спиной. В его осанке не было и тени лакейской угодливости, свойственной столичным карьеристам. Это был триумфатор, взявший этот город железной хваткой своего ума.

Когда тяжелые церковные двери распахнулись и Диана