Читать книгу - "Муза разрушения - Стефани Херст"

Глаза Каллиопы наполняются слезами, но она сердито смахивает их рукой. Боль в ее голосе пронзает меня насквозь. Я испытал нечто подобное в тот день, когда нашел тело брата, болтающееся в петле, и это чувство никогда не проходит.

— Давай я налью тебе выпить.

Я поворачиваюсь к бару и быстро наполняю две щедрые порции. Жестом приглашаю ее сесть в одно из кресел с высокой спинкой и ставлю перед ней на столик бокал. Опустившись в соседнее кресло, я ослабляю галстук и делаю большой глоток.

— Я не понимаю. Судя по судебным документам, она подвергалась насилию со стороны отца, а ты спасла её.

Меня чуть не стошнило, когда я узнал, что Каллиопа попала в колонию для несовершеннолетних за то, что остановила педофила, хотя ее методы и были, мягко говоря, радикальными. В полицейском отчете сцена была описана в мельчайших подробностях.

Получив звонок от перепуганной пятилетней девочки, полиция вошла в дом и обнаружила одиннадцатилетнюю девочку, всю в крови, которая снова и снова наносила удары ножом в то, что осталось от ее отчима. Младшая дочь, забившись в угол, кричала и дрожала, пока старшая продолжала свою бойню, не замечая присутствия офицеров. Они сравнили увиденное со сценой из фильма «Омен».

— Единственное, что помнит Клио, — это то, что я сделала с ее отцом. После колонии я искала ее и нашла психиатрические заключения, в которых подробно описывался ее страх перед моим освобождением. Она в ужасе от того, что однажды я появлюсь и закончу начатое. Она верит, что я хочу ее убить.

Господи, как же это тяжело. Да, я потерял брата, но он не ненавидел и не боялся меня. Мы были близки, по крайней мере, я так думал. Привычное жжение в груди усиливается при мысли о Прометее.

— Тео был золотым ребенком. С остальными он был жесток и безразличен, но для меня он был героем. Он брал на себя вину за мои косяки, чтобы меня не настиг гнев родителей, и он же научил меня всему, что нужно для выживания. Я думал, мы всем делимся друг с другом, но, по всей видимости, это было не так.

Горький привкус во рту не имеет ничего общего с виски, а целиком связан с этим разговором. Любые эмоции, которые я испытывал по отношению к Тео и его смерти, были подавлены и заперты от всего мира и от меня самого.

— Это не твоя вина, Атлас.

Хрипловатый голос Каллиопы прорывается сквозь мое самобичевание, но едва ли его унимает.

— Ты ничего не знаешь. Он изменился за несколько недель до смерти. Стал меньше со мной разговаривать, огрызаться на родителей, поздно уходить из дома. Что-то его тяготило, но я даже не попытался вытянуть это из него. Я просто думал, что у него трудности в «Олимпе» или что-то в этом роде.

Мне следовало расспросить Тео о его поведении, потребовать ответов. Я мог бы обратиться к Зевсу и спросить, не случилось ли чего. Позже Зевс сказал, что не заметил в моем брате ничего необычного, но, может, он просто забыл. Мой брат нуждался во мне, а я ничего не сделал.

— Клио была не первой моей сестрой.

Слова звучат чуть громче шепота. Я смотрю на Каллиопу и вижу, что она, ссутулившись, уставилась в свой бокал.

— Когда мне было четыре, у мамы родилась еще одна дочь. Она была красивой и невинной. Все обожали новорожденную малышку, а я ненавидела ее за то, что она отняла у меня маму. Потом мама забеременела Клио, и Талию отодвинули на второй план. Мне было плевать, потому что я все равно не хотела иметь с ней ничего общего.

Каллиопа делает прерывистый вдох, и в ее бокал падает слеза.

— Они начали причинять Талии боль, и мне это нравилось. Я думала, она заслуживала страдать за то, что отняла у меня маму, но становилось только хуже. Я спохватилась слишком поздно и не смогла ее спасти. Она умерла. В один день она была рядом, а на следующий — исчезла. Мама сказала, что это моя вина.

Каллиопа поднимает голову, по ее лицу текут слезы, а я могу лишь смотреть на эту красавицу, и мой член радостно подергивается.

Сейчас не время.

— Так что, видишь ли, Атлас, Клио не ошибается. Я и правда чудовище.

Я не могу отвести взгляд от ее слез и вцепляюсь в подлокотники кресла, чтобы не вскочить.

— Ты не чудовище, Каллиопа. Тебе было всего четыре гребаных года. Покажи мне ребенка, который не ревнует к брату или сестре. Разве ты понимала, что они делали? Что они ее убивали?

— Что? Нет! Я просто думала, что ее наказывают, когда она плачет, и мне это нравилось. Я сидела в своей комнате и слушала ее крики с улыбкой. Что за конченый человек так поступает?

Я стискиваю зубы и сжимаю челюсти. Что, черт возьми, случилось с Мнемосиной? Мне трудно сопоставить Син с женщиной, которую Каллиопа описывает как свою мать. Она никогда не казалась мне заботливой, но уж точно не была конченной мразью, издевающейся над детьми.

Я горжусь тем, что умею распознавать признаки подобного поведения в людях после того, что пережил с собственной матерью. Тео пытался остановить мучения, которые причиняла та женщина, но она не унималась. Потребовалась его смерть, чтобы это наконец прекратилось, и то лишь потому, что ее жажда контроля взяла верх. Когда Тео не стало, мать переключилась на меня, чтобы лепить и формировать. Я стал новым наследником состояния Варосов.

— Ты не смогла спасти сестру, — констатирую я, взмахнув рукой.

Ее печальные глаза встречаются с моими.

— А ты не смог спасти брата.

Touché.

— Мы не конченые, просто немного поломанные, — говорю я, пожимая плечами и осушая бокал.

Не уверен, что между нами произошло. Я не говорю о своем прошлом, ни с кем, но вид ее боли и осознание того, что я могу помочь, заставили меня выдать свои секреты. Даже Перс и Лелантос не до конца понимают мое прошлое. Да и как им понять, если я предпочитаю держать его под семью замками?

— Хочешь еще выпить?

Я беру пустой бокал Каллиопы, но она качает головой и встает.

— Думаю, на сегодня задушевных разговоров с меня хватит. Продолжим в том же духе, и я разболтаю то, чего не следует.

— Мы ведь не можем этого допустить, правда?

Я подхожу к ней ближе, пытаясь придумать причину, чтобы заставить ее остаться. Не буду отрицать, ее присутствие рядом стало для меня чем-то