Читать книгу - "Я не злая мачеха! Воспитать наследника Тьмы - Ianluv"

делать вещи сам. Я просто покажу, как удобнее держать ложку. Вот так, как птичка держит веточку.

Я мягко поправила его пальцы. Леон замер, чувствуя тепло моей руки, но не отстранился. Он зачерпнул кашу, отправил в рот… и его глаза расширились.

— Вкусно?

Он часто-часто закивал, начав есть быстрее.

— Не спеши, — я погладила его по плечу. — Еда никуда не денется. Она теперь всегда будет такой.

Мортон, наблюдавший за этой сценой, издал странный звук, похожий на икоту. Для него, знавшего Серафину как холодную садистку, эта картина была за гранью понимания. Герцогиня Рид, обучающая бастарда (как официально считали Леона в свете) манерам с терпением святой? Это было похлеще любого магического ритуала.

Когда тарелка опустела, я торжественно достала «наклейку» со звездочкой.

— Первое достижение, Леон. Ты съел полезный завтрак и вел себя за столом как истинный лорд. Держи.

Мальчик взял кусочек пергамента так бережно, будто это был слиток золота. Его губы дрогнули в подобии первой, еще очень слабой улыбки.

— Теперь — умываться, — провозгласила я. — И рисовать.

Для рисования я выбрала малую солнечную гостиную. Там было много света и минимум острых углов. Я велела Грете принести старые простыни, чтобы застелить пол — я знала, чем заканчиваются художественные порывы пятилеток.

Проблема была в красках. В этом мире художники использовали дорогие пигменты на масле, которые было трудно отмыть.

— Ганс! — позвала я, когда мы проходили мимо кухни. — Мне нужен сок свеклы, настой шпината и черника. Много черники. И немного муки.

Через полчаса на столе в гостиной стояли плошки с вязкой, разноцветной массой. Натуральные пальчиковые краски. Безопасно, дешево и эффективно.

Леон смотрел на это с подозрением.

— Мы будем пачкаться? — спросил он, пряча руки за спину. — Вы меня накажете за грязь?

— Сегодня — нет, — я решительно закатала рукава своего дорогого платья, наплевав на шелк и кружева. — Сегодня грязь — это наш инструмент. Смотри.

Я макнула ладонь в свекольный сок и с размаху припечатала её к чистому листу пергамента, расстеленному на полу. На белой поверхности остался ярко-красный отпечаток.

Леон ахнул. Слуги, стоявшие в дверях, синхронно выдохнули. Я чувствовала их взгляды — они явно думали, что герцогиня окончательно лишилась рассудка. Или это какой-то новый, извращенный вид кровавой магии.

— Твоя очередь, Леон. Какого цвета будет твое солнце?

Он нерешительно подошел к плошкам. Его пальцы зависли над черничным соком — темным, почти черным. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую Тьму, о которой предупреждала «оригинальная» Серафина в моем сне. Это был не врожденный порок. Это был концентрированный страх и одиночество, которые искали выход.

— Можно… этот? — прошептал он.

— Конечно. Это отличный цвет. Цвет ночного неба или глубокого моря.

Леон окунул всю кисть руки в черничную массу. Он медленно прикоснулся к пергаменту. Сначала осторожно, а потом всё смелее. Он начал рисовать круги. Черные, рваные круги, которые перекрывали друг друга.

Я сидела рядом, не мешая ему. Это была арт-терапия в чистом виде. Ребенок выплескивал свои кошмары на бумагу.

— Это монстр, — сказал он вдруг, не поднимая глаз. Его голос звучал глухо. — Он живет под кроватью. И в шкафу. Он говорит, что я плохой. Что папа убьет меня, когда вернется.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от магии, а от человеческой жестокости, которая вложила эти мысли в голову ребенка.

— Знаешь, Леон, — я макнула палец в желтый «шпинатный» настой (он получился скорее золотистым) и начала рисовать точки поверх его черных кругов. — У каждого монстра есть одна слабость.

— Какая? — он замер, глядя на мою руку.

— Они боятся света и того, что их перестанут бояться. Смотри, твой монстр теперь не страшный. Он… в горошек.

Я нарисовала монстру смешные глаза и огромную, нелепую улыбку. Леон смотрел на рисунок несколько секунд, а потом…

Он тихо хмыкнул. Это еще не был смех, но это была трещина в ледяном панцире его души.

— Он выглядит глупо, — сказал Леон.

— Глупое не может быть страшным, — подтвердила я. — Давай нарисуем ему друга? Который будет защищать тебя.

Мы прорисовали больше часа. Я была вся в свекле и чернике, мое платье стоимостью в небольшую деревню было безнадежно испорчено, но мне было плевать. Потому что Леон — будущий Темный Властелин, разрушитель миров — сейчас увлеченно рисовал «волшебный лес» и впервые за всё время не вздрагивал от каждого шороха.

— Ваша светлость… — в дверях появился Мортон. Его лицо было бледнее обычного. — Прибыло известие.

Я поднялась, вытирая руки о тряпку.

— Что случилось?

— Его Светлость, герцог Аларик… Его кавалерия пересекла границу графства. Он будет здесь через два дня.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. По сюжету он должен был вернуться гораздо позже. Его раннее возвращение означало одно — кто-то донес ему о «безумии» жены. Или о том, как она «истязает» наследника.

Я посмотрела на Леона. Мальчик застыл, услышав имя отца. Краска на его руках внезапно потемнела, начала дымиться. Мелкие капли сока на пергаменте оторвались от бумаги и зависли в воздухе, пульсируя зловещим багровым светом.

Первобытный страх. Магия, подпитанная ужасом перед единственным человеком, который должен был быть его защитой.

— Леон! — я резко, но не больно схватила его за плечи. — Посмотри на меня!

Его глаза начали застилаться тьмой. Зрачки расширились, стирая радужку.

— Он убьет… он увидит… я пачкаю… я плохой… — забормотал мальчик.

— Леон Рид! — я использовала свой самый властный «голос воспитателя», который пробивал даже стены детского сада во время тихого часа. — Дыши! Глубокий вдох, медленный выдох. Как мы учились. Ну же!

Я прижала его к себе, не боясь магии, которая кусала мою кожу ледяными искрами.

— Я здесь. Я не дам тебя в обиду. Никому. Даже твоему отцу. Слышишь? Я теперь твой щит.

Магия сопротивлялась. Тьма клубилась вокруг нас, Мортон в ужасе отпрянул, Грета закричала. Но я не отпускала. Я шептала ему на ухо всякую чепуху: про паровозик, который смог, про овсяную кашу, про золотые звездочки. Я вливала в него свое спокойствие, свою уверенность, свою непоколебимую веру в то, что педагогика сильнее проклятий.

Постепенно искры утихли. Багровые капли сока шлепнулись обратно на бумагу. Леон обмяк в моих руках, тяжело дыша.

— Он… он правда меня не тронет? — всхлипнул он, уткнувшись мне в плечо.

— Только через мой труп, — искренне ответила я. — А я планирую жить долго. У нас еще альбом не дорисован.

Я подняла взгляд на Мортона. Тот стоял, вцепившись в дверной косяк, и смотрел на меня как на восставшее божество.

— Мортон, — мой голос был холодным и