Читать книгу - "Я сломаю тебя - Джиджи Стикс"

отступая в сторону, чтобы пропустить её внутрь. Когда она автоматически направляется в сторону кухни, я вскрикиваю: —Гостиная!

Развернувшись, она послушно идёт в прихожую. Это одно из немногих помещений в доме, которое выходит не на кладбище Паризии, а на тихую улицу с такими же, как у меня, таунхаусами. Стены и потолок здесь выкрашены в угольно-чёрный, как и вся мебель. Единственные яркие пятна — это позолоченное зеркало в тяжёлой раме над камином да свисающая с потолка хрустальная люстра, бросающая по стенам беспокойные блики.

Майра плюхается на кожаную обивку дивана. —Ты уже набрала два миллиона просмотров.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что она говорит о видео, которое я загрузила прошлой ночью, — том самом, где я зачитывала его последнее письмо. Теперь эти просмотры ничего для меня не значат — пустая, бессмысленная победа перед лицом моего чудовищного предательства.

—О, — говорю я, и это слово повисает в воздухе, полное невысказанной боли.

Её лицо мрачнеет. —Прости. Конечно, ты не в восторге. Она похлопывает по сиденью рядом с собой. —Как ты держишься после… после казни?

Содрогнувшись, я пересекаю комнату и нервно проводя пальцами по своим спутанным кудрям. В уголках глаз начинает щипать. Губы предательски дрожат, когда я наконец выдавливаю из себя: —Меня там не было.

Она отшатывается, широко раскрыв глаза, в которых читается неподдельное изумление. —Ты ушла после свадьбы? — звучит её вопрос, и в нём я слышу немое обвинение, которое бьёт наотмашь.

В носовых пазухах нарастает давящее напряжение, глаза наполняются горячими слезами. Как, чёрт возьми, я могу произнести эти слова вслух?

—Я… — я снова и снова сглатываю, пытаясь подавить клубок вины, печали и сожаления, который душит меня изнутри. —Я не могла пойти.

—Эми. Только не говори мне… — она зажимает рот ладонью, и в её взгляде читается ужас. —Ты бросила Ксеро у алтаря?

Все эмоции, которые я так тщательно сдерживала, прорываются сквозь тонкую плотину, пытаясь вырваться наружу вместе с рыданиями. Я тяжело дышу, чувствуя, как грудь сковывает стальное кольцо, и тяжесть моего выбора заставляет меня опуститься в кресло напротив. Как это прозвучит со стороны? Жестоко, бесчеловечно. Я месяцами делилась своими самыми сокровенными тайнами и самыми тёмными желаниями с человеком в камере смертников, мы сблизились до состояния почти мистического родства, и это стало нашим спасением, а я бросила его у алтаря. От одной этой мысли мне становится физически дурно, и я тону в море ненависти к себе за свою трусость.

—Ты не понимаешь, — хриплю я, и мой голос звучит чужим, разбитым.

—Что случилось?

—У меня всё было готово. Наряд. Торт. Игрушки… А потом я совершила ошибку — проверила почту.

Майра берет меня за холодную, дрожащую руку. Её прикосновение кажется обжигающим. —Что ты увидела?

—Конверт, — у меня перехватывает дыхание, и я подавляю мелкую дрожь, пробегающую по спине. —В нём была фотография, на которой я в детстве привязана к каталке, во рту у меня кляп, а к вискам прижаты электроды. Они были повсюду на моём теле, а я была обнажена.

Её глаза расширяются до предела. —Что ты сделала?

—Я вызвала полицию. Они допрашивали меня целую вечность, требуя сказать, когда была сделана фотография и кто мог её прислать. Когда я рассказала им о своих пропавших воспоминаниях, они повели себя так, будто я лгу или фантазирую. Я делаю прерывистый, судорожный вдох. —Когда я наконец добралась до тюрьмы, женщина на входе не пустила меня.

—Но у тебя было специальное разрешение!

Чувство вины сдавливает мне грудь, мешая дышать. Ксеро пошёл на огромный риск, чтобы организовать эту свадьбу, и всё пошло прахом из-за моей невнимательности, из-за этого чёртового конверта. —Я опоздала всего на несколько минут, но этого было достаточно, чтобы охранник, злая сука с каменным лицом, испортила нашу первую и последнюю возможность встретиться в реальной жизни.

—Ты хотя бы позвонила ему? Попыталась объясниться?

Мои глаза снова наполняются предательскими слезами. —Я звонила, звонила без остановки, но кто знает, получил ли он моё последнее сообщение, успел ли его услышать…

Она хмурит брови, и в её взгляде я вижу не осуждение, а боль — за меня, за него, за всю эту нелепую трагедию. —О, Эми. Мне так жаль.

Я смотрю себе на колени, ненавидя себя за то, что отвлеклась, ненавидя пробки, замедлившие мой путь, ненавидя ту тюремную надзирательницу с её ухмылкой, позволившую Ксеро умереть с мыслью, что его любовь ко мне была игрой в одни ворота.

—Ты уверена, что на той фотографии была ты? — спрашивает она, меняя тему разговора с моего провала на что-то более осязаемое.

В глубине души я благодарна ей за эту тактичность, но сам вопрос вызывает новую волну беспокойства, колючей и холодной. Я открываю свой телефон, листаю до галереи и показываю ей сделанный мной снимок экрана с тем изображением. Оно настолько тревожное, что я не могу смотреть на него прямо.

Она несколько напряжённых секунд всматривается в пиксели, а потом произносит с уверенностью: —Это искусственный интеллект. Генерация.

—С чего ты взяла? — спрашиваю я, не в силах поверить в такое простое объяснение.

Она переключается на веб-браузер, быстрыми движениями пальцев вводит несколько слов и открывает чёрно-белую фотографию Джека Николсона. —Знакомо?

Я качаю головой, не понимая связи.

—Это кадр из фильма „Пролетая над гнездом кукушки“. Кто-то, должно быть, использовал ИИ, чтобы наложить твои черты на этот образ в… Она возвращается к оскорбительному изображению на моём телефоне, увеличивая его. —Сколько тебе там, девять, десять лет?

—Понятия не имею. Но это не искусственный интеллект.

—Откуда ты знаешь?

—Там точно указано расположение моих шрамов, — говорю я тихо и указываю на экран: на едва заметную горизонтальную линию, идущую от левой стороны талии и теряющуюся в тени живота, а затем на более глубокий, зубчатый след, пересекающий правую часть живота.

Майра тихо ахает, и в её глазах мелькает что-то новое — может быть, жалость, а может, страх. —Я не знала, что они у тебя есть.

—Это потому, что я никогда не показывала их на публике, — бормочу я, отводя взгляд. — Да и сама стараюсь не смотреть.

—А что, по-твоему, происходит? — спрашивает она, и её голос звучит осторожно.

Я наклоняю голову, и прядь обесцвеченных волос падает мне на левый глаз, создавая временную завесу между нами. Моё раннее детство — это глухая, непроницаемая кирпичная стена небытия. Как будто моя сознательная жизнь началась за несколько недель до