Читать книгу - "Цветы барбариса - Стелла Майорова"

на такое не подписывался. Мотор в грудаке пинался. Сильно. Протестовал.

Я зажмурился.

Закрой сраную дверь. Просто закрой.

Но я не мог. Застрял. Тонул в болючем ревностном кипятке. Будто если буду смотреть, смогу контролировать.

Но я только переставал контролировать самого себя. Он залез ей под футболку.

Бля, лучше пусть вышвырнет его, иначе я его задавлю.

Меня потряхивало.

Щель между дверью и косяком была чуть шире мизинца. Но этого хватило.

Хватило, чтоб убиться.

Они пошли на диван.

Он расстегивал рубашку, ремень… Меня скрутило, дыхание превратилось в рваный пар.

Скрип кожаной обивки вонзался в мозг.

Во рту стало горько. Гребаный болт. Сердце сорвалось, как при заносе на трассе.

Я видел, как подрагивают ее волосы от его толчков.

И ничего не сделал.

Сука, я даже моргнуть не мог.

Картинка плыла: слезы повалили в глаза. Настоящие. Грязные. Пекучие. Текли. Я не вытирал.

Он наваливался на нее всем телом. Вгрызался в грудь. Я видел его белую рыхлую задницу на ней. Я буду до конца жизни ее видеть.

Не. Не, сука, не.

Тесно. Душно. Воняло болью.

Она не издавала ни звука.

Я знал, почему.

Тело мое сжалось, как трос на морозе. Как будто меня трахали вместо нее.

В какой-то момент мне показалось, что у меня рассудок отъехал.

Я любил ее. Любил так, что резало внутри.

Я хотел, чтобы он перестал. Чтобы он сдох прямо на ней. Меня потряхивало от омерзения и ярости, такой сильной, что темнело в глазах. Стоило просто выскочить и сбросить его с нее. Лупить его, пока не вырубится в луже собственной крови. И утащить ее в зубах, как зверь.

Но я просто стоял. Смотрел, как он трахает ее. Тело будто не слушалось.

Внутри было месиво.

В висках грохотало, сердце билось, как мотор в заклинившем кузове. В животе сжалось. Хотелось блевать. Хотелось вырвать себя из этой клетки. Хотелось просто выйти в окно.

Я пришел в себя только на лестнице. Последнее, что помнил, как мое имя ее шепотом протискивалось к перепонкам сквозь шум в ушах.

Еще мерзкий запах чужого одеколона на ее ладонях.

И адское желание свалить подальше.

После — тьма. Красные круги перед глазами и жгучая ярость.

Меня скрутило. Я согнулся, вцепился в колени. Воздух не шел в легкие, дыхание рвалось на куски. Желудок сжался, и меня вывернуло прямо на бетон.

Я сидел рядом с этой жижей, трясущийся, униженный, и думал, что даже рвота честнее, чем я.

А внутри выл голос: «Я ее люблю. Блядь, я же ее, сука, так люблю».

Но ненависть рвала так же сильно.

Я встал.

И пошел.

С каждым шагом тяжелее, чем с простреленным коленом.

И не обернулся больше.

Улица хрустела под ногами. Снег был с ледяной коркой, скрипучий, злой. Резал подошвы. Воздух жал легкие. Я брел, не разбирая дороги, не чувствуя пальцев. Ни на ногах, ни на руках.

Ничего не чувствовал.

Только то, что моей Вари у меня больше нет…

Я шел как подбитый. Как будто меня вышвырнули из собственной жизни.

Да пошло оно все.

Пошла она.

Свернул в подворотню. Сел на бордюр. Уткнулся лбом в колени. Дышал как после драки. Плечи дергало. То ли от холода. То ли от того, что внутри все трещало. Мне казалось, сердце пиналось сильнее обычного. Внутри уже все сдохло.

Я просто сидел и молчал.

Как будто, если замереть, время вернется.

А внутри мерзко звенело:

«А она вообще была твоей, Ромашка?»

Я закрыл глаза.

И улыбнулся.

Горько.

Медленно.

Я не хотел идти домой. Я хотел забиться в щель, как таракан. Спрятаться. Словно ребенок, я нуждался в убежище.

Дверь захлопнулась за спиной, как крышка гроба. Я еле попал ключом в замок: руки тряслись. Все дрожало, как будто мотор заклинило, и вибрация шла по костям.

В прихожей было темно.

Запах жареного и стирального порошка. Дом.

— Рома?.. — мамин голос из кухни.

Я не успел ответить.

Она вышла в халате, в глазах паника, как будто увидела не сына, а чудовище.

— Господи, ты где был?! Я думала… Я уже… — голос сорвался.

Я припал плечом к стене. Устало. Обреченно. И смотрел мимо нее.

Не мог выдавить ни слова. Ни звука. Ни выдоха.

Она подбежала. Потрогала лицо, погладила плечи.

— Мальчик мой, что с тобой?! Тебя били?! Ты… ты пьян? Ромочка, скажи хоть что-нибудь…

Я не сказал.

Прошел мимо нее, как глухонемой.

В комнату.

На диван.

Свалился боком, свернулся в комок, сжав кулаки, будто пытался удержать что-то внутри, чтобы не разлетелось к хренам собачьим.

Мама зашла тихо. Не говорила больше.

Села рядом. Запахло ее духами.

Секунда — и моя голова оказалась у нее на коленях. Как в детстве, когда мир рушился от двойки по математике.

Но сейчас рухнул не мир. А я.

Нахрен весь.

Вдребезги.

С лязгом.

На металлолом, который она тщетно пытается склеить своими ладонями.

Но я лежал, взрослый мужик, в синяках, с раскуроченным нутром, и думал: не заслуживаю ее рук. Не сегодня.

Я просрал все, что можно было просрать. Свою жизнь. Женщину, которую люблю. Женщину, которая любила меня с детства. Самого себя.

А она все равно гладила меня. Мягко. Осторожно. Словно я снова был ребенком, у которого разбитые коленки, а не сердце.

Ее пальцы дрожали, но не отпускали. И это было единственное, что держало меня, чтобы не провалиться в полную темноту.

И я заплакал.

Молча.

Без звука.

Слезы текли по носу.

— Все хорошо, сыночек, — шептала она. — Все хорошо…

Но я знал — не хорошо.

Никогда уже не будет хорошо.

Я был по уши в дерьме.

Эпизод 37. Я не останусь со шлюхой

Варя

Он сидел на полу, у стены, сгорбился, сжался в комок. Вдавливал ладони в виски так, будто хотел проломить череп.

Тело его мелко трясло, из горла вырывался странный, рваный стон: не крик, не всхлип, а животный звук, будто зверь застрял в капкане и ломает себе лапы, лишь бы выбраться.

Я будто увидела не человека, а остатки. Серая, обугленная тень.

Он даже не посмотрел. Только раскачивался взад-вперед, будто застрял в каком-то сломанном ритме компульсии.

И мне стало страшно.

По-настоящему страшно.

— Рома… — выдохнула я, и имя дрогнуло в воздухе, ломкое, беспомощное. — Ромочка, пожалуйста…

Я опустилась рядом, на корточки, трясущиеся колени хрустнули от напряжения.

Потянулась к нему, будто могла схватить руками его боль, вытянуть из него этот хрип.

— Прости меня, прости, прости…

Он медленно