Читать книгу - "Неисправная Анна 2 - Тата Алатова"

class="p1">— Запасся, — солидно кивает он и лезет под сиденье, отчего Анна взвизгивает и забивается в самый угол.

Громила вытаскивает ящик, полный примитивных отмычек, отверток и плоскогубцев, советует снисходительно:

— Мяту в чай заваривать надобно, самое верное средство при нервах. А то вон трясешься вся, стыдоба какая. А матушка сказывала, что бывалая.

— Бывалая, да и ты, братец, вон какой грозный, — выдавливает из себя Анна. — Поди, и нож за пазухой.

Он искренне хохочет.

— Такому цыпленку я хребет двумя пальцами перешибу, — ласково заверяет ее Тихон.

Она выглядывает в окно — снег и снег вокруг, всë как на ладони. Если Василий и следит за ними, а не потерял свою мышь во время ее стремительного ныряния в пар-экипаж, то незаметно ему не подобраться.

— А ящичек где?

— А ящичек на кладбище, сестрица. Выбирай, что тебе понадобится, да пойдем.

— Как я могу выбрать, если не видела замок?

— А как хошь, — равнодушно бросает он.

Анна опасливо вытягивает несколько отмычек, натяжителей и кусачек. Отвертку берет самую длинную — со смутным прицелом на оборону. Голова еще пустая, гулкая. Да и пальцы дрожат — как в таком состоянии работать.

— Кто держит деньги на кладбище, — бормочет она, выбираясь наружу.

— Самое верное место. С покойниками понадежнее будет, а то живые уж больно жадные.

Они бредут по сугробам, снег тяжело прилипает к юбкам, забивается в сапоги.

— Разве мало умельцев в Петербурге? И охота тебе было ищейку воровать? — ей не то чтобы интересно, но идти в тишине совсем невыносимо.

— Так умельцам платить надобно, а ты на дармовщинку всë сделаешь, — объясняет громила. — Да и вдруг они глаз на схрон положат… подкараулят потом, ограбят…

Она поражается такой логике. А то, что полиция его из города теперь не выпустит, стало быть, этого соколика не тревожит? Впрочем, имея такие кулачищи, можно не тратить времени на долгие размышления.

— Я ить тебя давно караулил… А ты всë шмыг да шмыг в гробах полицейских. Поймай-ка такую юркую девку.

— Ну вот, поймал, — выдыхает она.

— Поймал! — радуется Тихон. — Меня ить так наказали после Тряпичного флигеля, так всë ломило потом… Так и у тебя ломить будет. Онко за око, так матушка наставляла.

Дурачок совсем, осознает Анна, да только ей от того не легче. Никакой отвертки не хватит, чтобы с таким справиться.

Смоленское кладбище огромное, а пустырь до него бесконечный. Анна не спрашивает, почему они бредут пешком, а не едут в пар-экипаже. Вероятно, Тихон не рискует оставить ее позади себя, одну в кабине. И подъехать ближе сразу не решился — а ну как она и правда орать бы стала? А ну как там люди?

Они сворачивают к старым, наполовину разрушенным склепам, оставляя далеко позади церковные купола и соборные шпили — места, где мог встретиться хоть кто-то живой.

Дорожки не чищены, пробираться по ним — мука. Могильные кресты утоплены в снегах. Анна проваливается и чертыхается, Тихон время от времени вытаскивает ее за шкирку, как нерадивого щенка.

Всë это тянется и тянется, и злые слезы совсем не греют, а только замерзают на щеках. Кажется, что и Тихон уже не так пугающ, а угробит ее зима, и не вырваться из ее ненавистных объятий, не спастись.

Но они доходят — скрипят доски, когда Тихон сдвигает их в сторону. Сквозь узкие окна под низким потолком в склеп просачивается скудный свет. Анна едва не наталкивается на ангела с отбитым крылом, спотыкается об обрушенный крест. Тихон ведет ее к дальней нише, с усилием убирает часть чугунной решетки и счищает снег с ящика в самом углу.

Кажется, этот ящик придется вскрывать на ощупь, смиряется Анна, пытаясь разглядеть в полумраке обыкновенный сувальдный сейф, на первый взгляд — с замком в пять-шесть пластин.

Она снимает варежки, дышит на пальцы, согревая их. Опускается на колени, раскладывает перед собой тряпицу, в которую завернуты инструменты.

— Скажи мне, братец, там внутри ловушек нет?

— Это каких же? — удивляется он. — Капканов, что ли? Пусть бы матушке пальцы оторвало… не докумекал прежде.

Анна вставляет натяжитель в нижнюю часть скважины и слегка поворачивает. Закрывает глаза, прислушиваясь сразу ко всему: к тишине за стенами, к тяжелому дыханию за спиной, к собственному сердцебиению.

Это самая тонкая часть работы: если нажать слишком сильно — сувальды зажмет и они не сдвинутся, а если слабо — не поймаешь то мгновение, когда они встанут на место. Другой рукой она вводит отмычку, заставляя ее скользить по пластинам.

Щелчок.

Мерещится звук шагов по снегу, но она не отвлекается на него.

Щелчок.

Несмотря ни на что, это ее всегда завораживало — тихий шепот металла под руками. Ощущение власти, минуты, когда Анна превращается в слух, а ее пальцы обретают чуткость и ловкость.

Щелчок.

— А ну не шевелись, — раздается угрожающий голос филера Василия. Слышно, как взводится курок.

Она не открывает глаз, не двигается, не оглядывается. Только по взмокшей спине пот течет еще обильнее, а волосы на загривке шевелятся.

Щелчок.

— Ах ты мразь, — ревет Тихон, что-то падает, гремит, а потом крохотный склеп вздрагивает от выстрела.

Щелчок.

— Готово, — в звенящей тишине говорит Анна, а веки тяжелые, слипшиеся. Она поднимает их с превеликим трудом, тянет за дверцу и смотрит на аккуратные стопки ассигнаций и кредитных билетов, на золотые слитки и украшения, часто моргает и не может разжать пальцы, чтобы выпустить инструменты.

— Не больно-то вы спешили, Василий, — с трудом произносит она, и зубы ее стучат.

— Боялся, что он меня пристрелит, если я в поле приближусь, — оправдывается тот. — И вам бы не помогло, и меня бы Александр Дмитриевич посмертно обругал за глупость… А этот, кажется, и вовсе без оружия… Я его, дурака, по Вяземке помню. И на что рассчитывал?

Анна понимает, что не может подняться с колен. Ее будто парализовало. От холода она перестала ощущать свое тело.

Что же теперь, так и остаться в этом склепе навсегда? Превратиться в статую ангела с отбитым крылом?

Куда тебе, Анечка, в ангелы рядиться, усмехается она мысленно и всë же кое-как встает. Оборачивается.

Тихон лежит, раскинув руки, и аккуратная дырка в его груди почти не кровит. Василий убирает револьвер в карман.

— А вы чего такая белая? — удивляется он. — В обморок будете