Читать книгу - "Беспощадный король - Айви Торн"

потому, что оно показалось ему самым изысканным блюдом в меню.

— Как это вообще можно назвать настоящей едой? — Спрашивает Дин, откусывая ещё один маленький кусочек. — Почему люди это едят?

— Потому что это вкусно, — сообщаю я ему, откусывая ещё кусочек от приготовленного на гриле гамбургера. — Не всё, знаешь ли, сводится к круассанам и фуа-гра.

— Да будет тебе известно, я терпеть не могу фуа-гра, — говорит Дин, на этот раз откусывая от сосиски чуть больше. — А это... неплохо. Но это так вредно для здоровья. Как можно постоянно есть такую пищу?

— Не каждый может позволить себе три идеально сбалансированных приёма пищи в день, — говорю я ему, отправляя в рот последний кусочек своего бургера. — Не то, чтобы вы, ребята, всегда питались идеально. Я видела, как вы все трое ели вредную пищу. Это просто изысканная вредная пища. Трюфели с лесными орехами, пицца с прошутто и тому подобное.

Дин хмурится.

— А ты бы не предпочла пиццу с прошутто, чем, ну, не знаю, запеканку с тунцом или что там ещё едят бедняки?

Я указываю на него, качая головой.

— Именно из-за такого отношения ты не нравишься людям. Но, конечно, иногда. И иногда я скучаю по маминой стряпне, хотя всё это было дёшево и вредно для здоровья. У нас никогда не было запеканки из тунца, но, черт возьми, иногда я скучаю по гамбургерам и бефстроганову.

— Звучит отвратительно, — говорит Дин, доедая сосиску. — А что будет дальше? Покатушки? — Он смотрит на колесо обозрения. — Оно выглядят устрашающе.

Я не могу удержаться от смеха.

— Вообще-то, в этом я с тобой соглашусь. Моя мама разрешала мне кататься на нём, когда я была ребёнком. Мой отец считал, что это плохая идея, его просто снимают и ставят обратно на ярмарках, переносят с места на место, но «сыны» всегда следили за этим. Так что оно работало, а моя мама уступала и разрешала мне кататься. Выглядит оно опасно, да. Но дети его обожают. Как и все остальные аттракционы здесь. — Кейд подходит с ещё двумя корн-догами как раз вовремя, чтобы услышать окончание нашего разговора.

— Посмотрите на этих орущих маленьких засранцев. Они отлично проводят время.

Мы как раз находимся достаточно близко от аттракциона на качающейся лодке, который бывает на каждой ярмарке, чтобы услышать крики и смех, и он абсолютно прав. Дети всех возрастов, просто в восторге.

— Когда-нибудь вам стоит привести сюда своих детей, — импульсивно говорю я. — Им это понравится. Им будет полезно увидеть что-то за пределами поместья и подготовительной школы.

На мгновение за столом воцаряется тишина, и Кейд смотрит на меня, оставив свой корн-дог в луже горчицы. Я слишком поздно осознаю, что, вероятно, затронула больную тему, не говоря уже о том, что я сказала «ваших детей», а это значит, что меня с ними больше не будет. Не будет в их постелях, может быть, даже в их жизни, возможно, даже здесь, если у меня будет право голоса.

— Странно думать об этом с такой точки зрения, — наконец говорит Дин, тыча пальцем в картонную упаковку, в которой лежала его итальянская сосиска. — Я имею в виду, я всегда знал, что у меня будут дети, семейное происхождение и всё такое, но я никогда не думал о том, чтобы на самом деле завести их, понимаешь? Растить их? Что с ними делать? Наверное, я просто предположил, что их будет растить няня или что-то в этом роде.

— То же самое. — Кейд снова берет свой корн-дог. — Но кто знает? Может быть, это ещё что-то, что мы можем изменить. Мы можем завести детей, если захотим, или нет, если не хотим. А если мы этого не сделаем, то город может перейти... ну, я не знаю, к чьим-то другим детям. Или вообще ни к кому.

Дин пристально смотрит на него, и его лицо напрягается.

— Это значит, что мы отбрасываем многовековые традиции, Кейд. Всё это, если мы избавимся от рода.

Кейд машет рукой.

— Я не говорю, что мы должны это делать. Я просто говорю, что, если мы будем выбирать, как управлять этим местом, у нас будет больше возможностей, чем когда-либо.

Повисает тяжёлое молчание, и я задаюсь вопросом, не испортила ли я весь вечер, может, мне стоило подумать, прежде чем говорить. И тут я слышу тяжёлые шаги позади себя и голос, который говорит мне, что теперь вечер действительно может быть испорчен.

— Ушли, не пригласив меня? — Джексон обходит стол и плюхается рядом с Кейдом. — Грубо говоря, у меня даже не было никаких планов на вечер.

По выражению лиц Дина и Кейда я вижу, что они совсем не рады его видеть.

— Мы не пригласили тебя специально, — натянуто произносит Дин. — Мы пригласили Афину на свидание.

— Вы оба? — Джексон ухмыляется. — Кажется, это немного необычно.

— Всё в этом деле необычно, — перебиваю я. — Тебе что-то нужно?

Джексон пожимает плечами.

— Я не знал, что меня специально не приглашали. Увидел вас, ребята, и решил поздороваться.

Кейд прищуривается.

— Значит, ты просто случайно решил прийти на ярмарку? Нет. Ты никогда не был здесь раньше, так же, как и мы. У тебя нет причин просто так здесь оказаться.

— Вообще-то, я был. — По лицу Джексона пробегает тень. — Я был здесь пару раз. Со своей... — он прочищает горло. — Ну, ты знаешь.

— Ой. — Кейд отводит взгляд. — Слушай, чувак, если ты хочешь с нами, я думаю, это нормально, если Афина не против.

— Я не хочу, чтобы он помешал нашему свиданию, — протестует Дин, но Кейд бросает на него острый взгляд. — Хорошо. — Дин хватает наш мусор, встаёт со скамейки и направляется к ближайшему мусорному баку.

— Я и не подозревал, что отвлекаю вас от свидания, — говорит Джексон ровным голосом. — Я могу уйти, если хотите. Я знаю, что в значительной степени отказался от всех своих прав на «свидание» с Афиной.

— Нет, — перебиваю я, прежде чем Кейд успевает что-либо сказать. — Я не против, если ты останешься.

Кейд выглядит слегка раздражённым, и я знаю, что Дин будет раздражён гораздо больше, но мне всё равно. Было мило с их стороны пригласить меня на свидание, но появление Джексона напомнило мне, что я не могу позволить себе расслабляться. Любые мои фантазии об обычных свиданиях с этими парнями, бургерах за столиками для пикника и будущих детях, орущих на карнавальных аттракционах, всего лишь фантазии. Фантазии. Не моя реальность.

Губы Дина сжаты в тонкую линию, когда он возвращается и видит, что мы все трое готовы идти, но он ничего не говорит.

— Пойдём поиграем, —