Читать книгу - "Сделка с розой - Саша Пейтон Смит"

жизни, как свечи. Когда я опустился перед ней на колени, я попросил о вечной жизни, и она рассмеялась мне в лицо.

Эммет смотрит на Эдуарда, полностью поглощенный рассказом, но я не могу на него смотреть. Я впиваюсь острым углом ногтя большого пальца в кутикулу другого пальца, пока под ногтями не проступает кровь.

Эдуард продолжает:

— Что такого великого в вечной жизни? — спросила она, но я знал, что она насмехается.

Я ответил:

— Сами скажите.

Она улыбнулась той своей ужасной улыбкой и промолвила:

— Это знание того, что ничто на самом деле не имеет значения. Ты переживешь любые последствия, ты переживешь сам смысл бытия. Всё, что останется — это развлечения.

Я тогда не знал того, что знаю сейчас. После вечности остается только скука или ее отсутствие. Она спросила, что я буду делать с бесконечной жизнью. Я сказал, что буду путешествовать по миру, увижу всё, что можно увидеть, а потом увижу это снова. Но я лгал — и ей, и самому себе. Я видел так много смертей на полях сражений и от жестоких болезней. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел кишки своих друзей, разбросанные по траве, и слышал их крики заново. Я сказал королеве, что хочу приключений, но на самом деле я просто боялся смерти. Я хотел жить, не чувствуя страха.

Она сказала, что дарует мне вечную жизнь, но это будет жизнь без любви. Я был молодым человеком, зачем мне любовь? Тогда я думал, что это значит лишь то, что у меня никогда не будет жены. Это показалось мне приемлемым — жена только замедляла бы меня. Я тогда не осознавал глубины этих слов, не понимал, каково это — прожить так долго в полном одиночестве».

— И что вы сделали? — шепчу я, в ужасе и отвращении.

— Сначала я делал именно то, что обещал ей. Я объехал весь мир. Сначала Франция, потом остальная Европа. Я плыл вдоль побережья Африки, провел несколько лет в Китае, затем отправился в Америку. Но везде, куда бы я ни пришел, всё было одинаково. Гостиницы закрывали передо мной двери, служанки отказывались наливать мне эль. Стоило мне войти в комнату, как все остальные выходили. В конце концов я вернулся сюда, в дом, где вырос — тот самый дом, где умерли последние люди на этой земле, которые когда-либо любили меня.

— Чем же вы занимаетесь сейчас? — спрашивает Эммет.

— Сижу, читаю и жду конца света, — серьезно отвечает Эдуард.

— Мы можем помочь вам. У нас есть план, — говорит Эммет.

На этих словах Эдуард смеется — это неприятный, сотрясающий всё тело смех, от которого чай проливается ему на брюки. Он указывает себе за спину, на оштукатуренную стену, покрытую десятилетиями пыли и грязи. — Распишитесь на стене, прежде чем уйдете, — говорит он, и хотя в полумраке это трудно разглядеть, я вижу, что на ней нацарапаны десятки, если не сотни имен.

— Что? — Эммет теперь выглядит по-настоящему рассерженным.

— Вот в чем проблема вечной жизни. Тебе приходится наблюдать, как каждое новое поколение ведет себя так, будто они всё изобрели сами. Это становится таким утомительным, — он тяжело вздыхает, словно тяжесть нашего невежества давит ему на легкие. — Такие же посетители, как вы, заглядывают ко мне раз в пятнадцать лет, будто вы — первые люди, которые вообще подумали о том, чтобы свергнуть ее.

— Что вы имеете в виду? — беспокойно спрашиваю я.

— Первая группа бунтарей появилась примерно через десять лет после начала её правления, — начал Эдуард. — Я в то время был за границей, но она сделала из них наглядный пример: велела повесить их тела у Тауэра во время отлива и пригласила весь город смотреть, как они захлебываются, когда река начинает прибывать. Следующие попытки случились примерно пятьдесят лет спустя. Одна из них была особенно глупой: они пробовали взорвать Апеторпский дворец. Эти тоже закончили свой путь у Ворот Предателей. В 1660-х я даже сам на время примкнул к одной такой группе, просто чтобы хоть чем-то себя занять. Мы пытались отыскать ту самую дверь, из которой она явилась в наш мир. Идея была проста: если её нельзя убить, возможно, получится отправить её обратно в её родные земли. Но это была затея безумцев. Каждый участник поисковой группы умер от старости прежде, чем мы нашли хоть какие-то доказательства. Потом было восстание 1724 года. Оно вышло особенно отвратительным. Один человек, заключивший сделку, — из Пензанса, — заперся с ней в тронном зале, намереваясь уморить их обоих голодом, пока его соратники караулили снаружи. Он рассудил: если на неё нельзя поднять руку, он позволит естественным причинам взять своё. Королева лишь рассмеялась, вышла из тронного зала совершенно невредимой и оставила его умирать от голода внутри.

— Об этом нет никаких записей, — произнес Эммет, и всё его тело напряглось.

— Разумеется, нет. С какой стати деспоту оставлять летописи, повествующие о ненависти собственного народа к ней? По той же самой причине вы не найдете ни одной книги об Иных ни в одной библиотеке по всей этой огромной стране. Она правит, используя страх и тени.

Я обвела взглядом его стопки книг.

— Как же у Брама оказалась эта книга?

Эдуард сделал глоток чая.

— А вот это интересная история. Я познакомился с принцем Уэльским прошлой осенью. Нужно многое, чтобы удивить меня в моей бесконечной жизни, но найти его на своем пороге было великим сюрпризом. У Брама есть некое болезненное, пугающее влечение к тем, кого его мать сделала бессмертными.

— Вас что, много? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса.

— О, конечно. А вы как думали, откуда взялись её лакеи?

По спине у меня пробежал холодок. Теперь я наконец узнала это выражение: тот самый землистый, болезненный оттенок кожи Эдуарда, который пропитывает лица странных, молчаливых и вечно преданных слуг королевы.

— Она усвоила урок на моем примере. Все остальные, кто желает жить вечно, должны отказаться от своей свободы и служить ей. Она умна, тут нужно отдать ей должное.

— И Брам знает об этом? — спросил Эммет.

— Он узнал около года назад. Именно тогда он и пришел ко мне. У меня было не так много информации для этого бедного мальчика, но никогда не бывает легко осознать, что твой единственный родитель — монстр. С тех пор я не слышал о нем ни слова, пока не получил его письмо с вопросом, нет ли у меня в коллекции одной конкретной книги. Похоже, книга предназначалась для тебя, —