Читать книгу - "Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ"

Человек, о котором при дворе говорили шёпотом — не от страха, а от той особенной осторожности, с которой говорят о тех, чья власть настолько велика, что даже слова о них приобретают вес. Что ему до Тачибана Аяме? До дочери обедневшего рода? До девятнадцатилетней никто?

Зачем ему её убивать?

Она не знала. Не могла понять. Перебирала варианты — земли? Какие земли, дом Тачибана владел клочком, не стоившим чернил для договора. Месть? За что? Политика? Какая политика может быть связана с ней — с ней?

Но силуэт не лгал. Тело не лгало. И страх — древний, первобытный, записанный в крови — не лгал тоже.

Глава 4. Праздник цветения слив

Кёхана просыпалась к празднику так, как просыпается женщина, знающая, что на неё смотрят: медленно, нарочито, с выверенной грацией каждого движения. Город разворачивался от дворцового холма к реке — ярус за ярусом, квартал за кварталом — и каждый ярус в это утро сиял, будто протёртый до блеска чьей-то тщательной, невидимой рукой.

Праздник цветения слив открывал придворный сезон. Не сакура — нет, до сакуры оставались недели, и Аяме была благодарна за каждую из них. Сливы цвели раньше, скромнее, без того удушающего розового безумия, которое превращало столицу в склеп её воспоминаний. Сливы были — белыми. Чистыми. Холодными. Аяме могла смотреть на них без тошноты, без того ледяного спазма в животе, который скручивал её при виде розовых лепестков. Сливы были — безопасны.

Паланкин покачивался мерно, убаюкивающе. Старое дерево скрипело на стыках, и этот звук — знакомый до боли, звук всех шести её жизней — был почти утешительным. Хана сидела напротив, сложив руки на коленях, и глаза её блестели тем восторженным, почти детским блеском, который появлялся каждый раз, когда они ехали ко двору.

— Госпожа, говорят, императрица велела выставить в саду фонари из рисовой бумаги — тысячу штук! И каждый расписан вручную, и...

— Хана.

— Да, госпожа?

— Дыши.

Служанка рассмеялась — тихо, смущённо, прикрыв рот ладонью. Аяме улыбнулась ей — не натянуто, не стратегически. Просто улыбнулась. Хана была единственным человеком в её жизни, которому она улыбалась честно — все шесть пробуждений, все шесть раз. Хана не менялась: та же преданность, то же тепло, та же бесхитростная доброта, за которую Аяме держалась, как за последний якорь. Мир вокруг был минным полем, политической доской, полем битвы — а Хана была просто Ханой. Всегда.

Паланкин остановился у восточных ворот дворцового сада. Боковой вход — не парадный. Один стражник, а не четыре. Ворота покрашены, но краска облупилась у петель, и если знать, куда смотреть — видно, что чинили их давно и небрежно. Восточные ворота — для младших домов. Для тех, кто ещё при дворе, но уже на самом краю, на тонкой кромке между принадлежностью и забвением.

Дом Тачибана входил через них уже три поколения.

Аяме ступила на дорожку — и позволила себе одну секунду неподвижности. Одну секунду, чтобы собраться, натянуть на лицо ту маску, которую двор ожидал от дочери обедневшего рода: скромность, тихая благодарность, лёгкое восхищение. Маска была привычной, удобной — как старое кимоно. Пять жизней при дворе научили её носить эту маску так, что никто и никогда не заподозрил иного лица под ней.

Дворцовый сад раскинулся перед ней — и даже она, привыкшая к его красоте, на мгновение задержала дыхание.

Сливы стояли рядами — белые, ослепительные, как застывший снегопад в лучах утреннего солнца. Тысячи деревьев, каждое — в полном цвету, каждое — окутанное тем тонким, горьковато-сладким ароматом, который ни с чем нельзя было спутать. Между деревьями — дорожки из светлого камня, шёлковые навесы, низкие столики с фарфоровыми чашками. Музыка — откуда-то из-за павильонов — флейта и кото, мягкие, ненавязчивые, как фон для разговоров, которые здесь были важнее любой музыки.

И — люди.

Аяме двинулась по дорожке, и её глаза начали работать.

Пять жизней при дворе — это пять жизней наблюдений. Пять жизней запоминания лиц, имён, связей, вражд, союзов, измен. Она знала этот двор лучше, чем любой советник, лучше, чем любой шпион — потому что видела его пять раз, с разных углов, в разных ролях. Видела, кто кого предаёт. Кто кому лжёт. Кто под улыбкой прячет нож.

Нож.

Она отогнала мысль — привычным, отработанным движением ума. Не сейчас. Позже.

Справа — под навесом у декоративного ручья — расположилось семейство Хосокава. Она узнала их по гербу на рукавах слуг: три горизонтальные полосы на тёмно-зелёном поле. Хосокава Ёситака, нынешний глава, стоял с чашей вина в пухлых пальцах и говорил что-то, от чего окружающие смеялись — громко, подобострастно, как смеются люди, которым платят за смех. Невысокий, рыхлый, с круглым лицом, на котором каждая складка говорила: «Я безвреден, я весел, я не угроза». Ложь, разумеется. Хосокава контролировали морскую торговлю с континентом — половина шёлка и специй в столице проходила через их руки. Но внутренняя политика Совета их не интересовала — или они делали вид, что не интересовала. Аяме в третьем круге пыталась обратиться к ним за помощью. Безрезультатно. Хосокава помогали только тем, с кем выгодно торговать.

Левее — у большого пруда с карпами — группа женщин в светлых кимоно с гербом Асано. Жёны и дочери четвёртого дома. Асано были — ровными. Средними во всём. Не самыми богатыми, не самыми бедными. Не самыми влиятельными, не самыми слабыми. Они существовали в Совете как стабилизирующий элемент — никогда не голосовали первыми, всегда присоединялись к большинству. Аяме скользнула взглядом по их лицам и остановилась на одном — молодом, красивом, с горячими тёмными глазами.

Ёширо.

Генерал Ёширо Асано стоял чуть поодаль от женщин, в компании двух офицеров. Молодой — двадцать четыре, может, двадцать пять. Широкоплечий, с лёгкой, пружинистой осанкой человека, привыкшего к седлу больше, чем к придворному полу. Красивый — ярко, открыто, без той сложной, многослойной привлекательности, которая требовала времени для прочтения. Ёширо был красив просто. Как солнечный день красив. Как река красива.

В четвёртом круге Аяме любила его. Любила отчаянно, солнечно, без оглядки — единственный раз за все жизни, когда она позволила себе любовь как щит, как спасение, как ответ на все вопросы. Он клялся защитить её. Обнимал так, что мир вокруг переставал существовать. Целовал — с пылкостью молодого воина, не знающего поражений.

А потом уехал в поход. А потом — весна. А потом — нож.

Аяме смотрела на него сейчас —