Читать книгу - "Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ"

четыре стратегии, четыре трупа, и она пробовала всё, кроме одного: кроме него. Ни разу, ни в одной из пяти жизней она не подошла к Кацуро Минамото ближе, чем на расстояние взгляда через толпу, бежала от него, пряталась, искала других мужчин, другие стены, другие крепости, а он всё равно был рядом в момент смерти. Бежать от него бессмысленно, и значит, нужно идти к нему.

Мысль пришла не как озарение, а как камень, долго падавший сквозь воду и наконец ударивший о дно, глухо, окончательно, бесповоротно. Выйти за него замуж. Если он тот, кто убивает, она будет рядом, достаточно близко, чтобы увидеть, понять и, может быть, остановить, или хотя бы узнать «зачем» перед тем, как темнота заберёт снова. А если он лишь проклятая тень, необъяснимый свидетель, стрелка компаса, вечно указывающая на её смерть, но не являющаяся ею, тогда она будет под защитой сильнейшего дома империи, не дочь умирающего Тачибана, а жена генерала Минамото, и пусть попробуют подослать убийцу к этой женщине, пусть попробуют и посмотрят, что с ними сделает Зимний Клинок.

Глава 2. Дом Тачибана

Утро в усадьбе Тачибана начиналось с запаха: не благовоний, тех давно не жгли по утрам, экономя на всём, что не являлось необходимостью, а дымом от очага, рисовым паром, сыростью старого дерева и чем-то неуловимо горьким, то ли хурмой, опавшей в саду, то ли самим временем, въевшимся в стены дома, который знавал лучшие дни. Аяме стояла на пороге кухни и вдыхала всё это, и каждый запах был как нота в мелодии, которую она слышала пять раз и выучила наизусть, от первого такта до последнего, но которая каждый раз звучала заново.

Она знала каждый звук в этом доме: шорох мышей под полом в западном крыле, третья доска от стены, та самая, которую отец обещал починить ещё в первую жизнь, плеск воды из колодца, куда Хана ходила каждое утро в одно и то же время, скрип ставен в комнате отца, который открывал их раньше всех, даже когда болел, даже когда не спал всю ночь, потому что гордость была единственным, что у Тачибана Рэйдзо осталось в избытке. Она знала каждую трещину в потолке, каждое пятно сырости на бумажных перегородках, знала, что половица у порога скрипит, если наступить левее центра, что в саду семнадцать камней, а был восемнадцатый, но его продали вместе с коллекцией нэцкэ деда, когда ей было четырнадцать, и что дерево хурмы у восточной стены даёт плоды только в тёплую осень, а в холодную стоит пустым и голым, как упрёк.

Перегородка за спиной скользнула с тихим шелестом, и голос Ханы, тёплый, мягкий, с вечной нотой лёгкого упрёка, которая на самом деле была заботой, заполнил коридор, как свет заполняет комнату, когда открывают ставни.

— Доброе утро, госпожа. Вы сегодня так рано, что я подумала, мне приснилось, будто вы прошли мимо моей двери, но потом услышала, как вы открыли ставни, и поняла, что не приснилось, и побежала греть воду, но всё равно не успела, потому что вы, видимо, решили, что сон и еда это для слабых людей.

Аяме обернулась и улыбнулась, непроизвольно, неконтролируемо, потому что пять жизней подряд Хана входила в её утро с этой интонацией, с этим потоком слов, в котором забота была так тесно переплетена с ворчанием, что одно нельзя было отделить от другого, и каждый раз Аяме чувствовала, что есть что-то, за что стоит держаться, что-то живое, настоящее, неподдельное в этом мире, который раз за разом пытался её убить.

— Я плохо спала, Хана, — сказала она, и это не было ложью, потому что просыпаться от смерти и просыпаться от плохого сна различалось только масштабом.

— Опять те сны? — Хана нахмурилась, ставя поднос с глиняным чайником и рисовым печеньем у низкого столика. — Вы третью ночь подряд ворочаетесь, я слышу через стену, и каждое утро встаёте бледнее, чем накануне, а ведь осень только началась, что будет зимой, боюсь и подумать.

— Просто сны, ничего важного, — ответила Аяме, опускаясь к столику и принимая чашку.

Хана поджала губы тем самым жестом, который Аяме могла бы нарисовать вслепую: «Не верю, но не буду спорить». Ей было за тридцать пять, но выглядела она старше, тонкие линии у глаз, потрескавшиеся руки, сутулость тех, кто много лет носит чужие тяготы, и её верность не была верностью слуги, это было что-то иное, глубже, тише, больнее, что-то, чему Аяме так и не подобрала названия за пять жизней.

— Вам нужно есть больше, госпожа, — сказала Хана, поправляя поднос, хотя поправлять было нечего. — Вы бледная, с каждым днём бледнее, и если так пойдёт дальше, к зиме вы станете прозрачной, и гости будут думать, что в доме Тачибана завелось привидение.

«Я уже привидение, Хана. Привидение, которое не может уйти.»

— Хана, скажи мне, — Аяме отпила горьковатый чай, неровно заваренный, листья старые, с прошлого года, потому что хороший чай закончился в седьмом месяце, а нового не покупали, не на что. — Отец уже встал?

— С рассветом, как всегда, — Хана покачала головой. — Сидит в кабинете, над своими бумагами, которые не бумаги, а одно расстройство, и кисть в руке, и ни строчки не написал, я заглядывала. Просто сидит и смотрит в стену, и мне от этого так тоскливо, что хочется налить ему саке вместо чая, но саке тоже закончилось, так что он пьёт чай и смотрит в стену, а я смотрю на него и думаю, что этот дом рассыпется раньше, чем его хозяин.

Аяме обвела взглядом комнату, и всё, что она увидела, подтверждало слова Ханы: обои выцвели, кое-где отстали от стен, обнажив серую штукатурку, паутина в углах, столик с облезшим лаком, футон с набивкой, сбившейся в комки, шкаф, дверца которого не закрывалась до конца. Дом умирал медленно, тихо, без драмы, как старик, из которого по капле уходит жизнь. Один из Пяти домов империи, громкое имя и пустые руки, место в Совете, которое значило всё меньше с каждым годом, потому что за ним не стояло ни армии, ни денег, ни союзов, только история, только кровь, древняя, безупречная, бесполезная.

— Спасибо, Хана, — сказала Аяме, поднимаясь. — Я пойду к нему.

— Только не говорите ему ничего про долги, — попросила Хана вслед, и голос её стал тише и серьёзнее. — Он