Читать книгу - "Спасая Винсента - Джоан Фернандес"

искусств, где эти бесхребетные заседатели чуть ли не со слезами объявили чудовищную новость: Парижский салон – легендарный символ художественного превосходства Франции – отменен. Отменен! Несмотря на весь свой непререкаемый авторитет, сохранявшийся не одно столетие, Салон прекращал существование – а все потому, что старые дураки не разглядели открывшихся возможностей. Со времен Наполеона Франции не выпадало такого шанса упрочить влияние и занять подобающее место среди передовых республик.

Отец (вечная ему память) пришел бы в ярость.

Париж мог бы стать художественным форпостом для всего мира. Он уже затмил Рим, снискав славу центра классического искусства. Париж был сияющей жемчужиной Европы – и все благодаря дальновидности финансистов-первопроходцев, вроде его отца. Академики оказались слабаками, оторванными от жестоких уличных боев парижских арт-дилеров. Они и не подозревали, кто на самом деле двигает прогресс. Годы сделок, подковерных интриг и откровенного воровства привели Рольфа к заветной цели – в жюри Салона. Это была важнейшая ступень в политической карьере, которую он когда-то выстраивал вместе с отцом. И теперь невероятная трусость Академии жгла его изнутри. Стиснув зубы, он едва сдерживал ярость. Что сказал бы отец?

Иди по головам.

Рольф глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Он быстро покончит с этим делом и успеет к открытию галереи «Буссо и Валадон» на бульваре Монмартр. Придав лицу скорбное выражение, он стянул толстые кожаные перчатки и постучал.

Новость о смерти управляющего быстро разлетелась по Парижу. Вчера его новый юный протеже Антуан робко подошел к мраморному столу, заикаясь от волнения, пересказал слухи и оставил письмо, невольно подтверждавшее его рассказы. На конверте аккуратным, как у примерной школьницы, почерком было выведено: «Месье Жоржу Рольфу». Раздражение на Антуана улеглось, когда он прочитал простодушное послание. Вдова Теодора Ван Гога просила выплатить ей премию мужа.

Премии управляющих составляли 7,5% прибыли галереи. Рольф проверил отчеты филиала на Монмартре. В прошлом году Ван Гогу выплатили восемь тысяч франков – вдвое больше его годового жалованья, – а в этом году продажи стали еще лучше. Но Тео мертв, и Рольф не собирался выдавать никаких премий. Он усмехнулся невинной просьбе вдовы. Небось она уже собирает вещи, чтобы вернуться к папочке под крыло. Рольфу эти деньги были куда нужнее, чем ей.

Особенно после утреннего заседания.

Живой или мертвый, Ван Гог оставался его должником. Упрямство Теодора превратило монмартрскую галерею в рассадник независимого искусства, где выставлялись такие смутьяны, как Эдгар Дега и Клод Моне, не говоря уже о безумных холстах его брата Винсента. Это было жестоко. Ван Гог сеял ложные надежды в головах тысяч наивных юнцов, стекавшихся в Париж со всей Европы, бросивших родные городки и деревни в погоне за миражом, будто их могут открыть в Париже, будто их жалкий талант способен принести богатство! Если уж на то пошло, Ван Гога вообще следовало арестовать за мошенничество. Будь у проклятых академиков хоть какие-то принципы, они бы давно прикрыли лавочку этих проходимцев. Тогда юные идеалисты вроде его брата Рейно не подхватили бы художественную чуму и не промотали бы свои жизни.

Рольф начал бы с монмартрской галереи, вычистив ее от «прогрессивного искусства». Это не только будет во благо Франции, но и возвысит его в глазах партнеров «Буссо и Валадон». Поскольку Академия отказалась от роли законодательницы вкусов, образовалась пустота. У Рольфа чесались руки. Он уже знал, какие полотна повесит на Монмартре: Вильяма-Адольфа Бугро, Гюстава Моро. В «Буссо» его истинный патриотизм наконец оценят по заслугам. И тогда он станет партнером фирмы – это дело уже казалось решенным.

Сняв котелок, он поправил волосы. Дверь распахнулась.

– М-месье Рольф, – сдержанно поприветствовала его жена Ван Гога, протянув руку. Роста она была совсем невысокого, и ей пришлось отступить на шаг, чтобы окинуть его усталым взглядом. – Я мадам Ван Гог, – ее голос дрогнул. – П…приятно познакомиться.

Бедняжка. Его управляющий женился на девчонке. Рольф церемонно поцеловал ей руку.

– Ваш муж был одним из наших лучших управляющих.

В нос ударил приторный запах – то ли краски, то ли столярной мастерской. Он поднял глаза и заглянул в квартиру за ее спиной.

Мадам Ван Гог кивнула, принимая соболезнования.

– Простите за беспорядок.

Рольф последовал за хрупкой фигуркой вдовы по коридору, неуклюже переступая через ящики. По пути он украдкой заглядывал в каждую дверь: вот кухня, вот кладовка, переоборудованная в столовую, – и удивлялся, увидев, что они тоже снизу доверху завалены вещами. Похоже, вся квартира была забита домашним скарбом.

– Кофе? – бросила вдова через плечо, указав ему на кресло, втиснутое между двумя деревянными ящиками.

– Нет, благодарю вас. Я ненадолго.

Он с трудом сдерживался, чтобы не достать платок: едкий запах скипидара становился невыносимым. До него вдруг дошло: не во всех ящиках хранятся домашние вещи. В некоторых, должно быть, картины. Насколько обширной была коллекция его управляющего? Крышки были плотно закрыты, но внутри наверняка образчики того самого разнузданного современного искусства, которым увлекался Ван Гог. Какая колоссальная расточительность! Неудивительно, что вдовушка теперь клянчит деньги. Печально видеть очередную жертву «прогрессивного искусства», обреченного оказаться на свалке истории.

Вдова села на краешек стула и взяла со стола тяжелый гроссбух. Руки у нее дрожали.

– Я очень признательна, что вы так быстро откликнулись на мое письмо, месье Рольф. В первую очередь хочу поблагодарить вас за то, что осенью, когда Тео заболел, вы продолжили выплачивать ему жалованье.

Рольф на мгновение застыл. Наверняка это был пережиток со времен дяди Ван Гога – Сента, бывшего партнера «Буссо», который умер три года назад. Безвольная сентиментальность старика все еще давала о себе знать.

– Мы лишь выполнили свой долг, – пробормотал Рольф.

Вдова подняла голову.

– У нас… У меня маленький ребенок, ему и года нет. – Она нервно перелистала страницы гроссбуха. – Он сейчас… спит. – Ее короткие пальцы остановились на одной из страниц. – Я… привожу в порядок наши финансы.

Неужели она всерьез надеется на премию? Рольф не был готов к такому повороту. Он огляделся – ожидал, что переговорщиком выступит брат, кузен или другой родственник-мужчина. Эти провинциальные голландцы понятия не имеют, как ведутся дела. Едва сдерживая улыбку, он степенно разгладил складки на рукавах пиджака и спросил:

– Вы возвращаетесь в Нидерланды? К отцу?

Она вздрогнула и подняла глаза.

– Да, мы скоро переезжаем. Поэтому я и написала вам о премии Тео.

Надоедливая муха.

Вдова провела пальцем по странице.

– Согласно записям Тео, вы должны ему восемь тысяч франков. – Ее голос окреп. Она подняла глаза. – А может, и больше.

А может, и больше? Рольф откинулся в кресле. Кто сделал для нее расчет процентов? Ее искренний взгляд смутил его. Он привык к парижскому высшему свету, где женщины праздно болтали о пустяках, кокетливо обмахиваясь веерами. Вдова Ван Гога смотрела с пугающей серьезностью.