Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

говорит он спустя некоторое время. — Я больше не хочу ни с кем так поступить. Но не могу лгать ни тебе, ни себе. Та тёмная часть меня, которая тогда это сделала, которая от этого тащилась… она до сих пор во мне. И всегда будет. Я её контролирую, а не она меня. Но временами мне хочется ей поддаться.

Он сковывает меня взглядом, безжалостно заставляя слушать свои жестокие слова.

— Я рассказал тебе это, потому что, вопреки всем моим ожиданиям, ты, кажется, в меня влюбляешься. А тебе совершенно не стоит этого делать. Я далеко не хороший человек.

— Ты никогда им и не притворялся.

— Айе, и потому я никогда не ожидал увидеть в твоих глазах хоть что-то похожее на доверие, когда ты смотришь на меня. Ненависть? Да, поначалу. Страх? Определённо да. Трепет? Надеялся на это. Но не доверие. И оно творит со мной что-то безумное. Рен, я хочу его заслужить, поэтому и рассказываю тебе всё это. Потому что ты думаешь, будто тебе всё равно, кто я. Но я знаю, когда я причиню тебе боль, тебе станет не всё равно.

— Мне будет всё равно, если ты причинишь боль мне, — усмехаюсь я. — Вот когда ты причиняешь её другим, всё становится… сложнее.

Я глубоко вдыхаю, ещё плотнее закутываясь в плед.

— Что это значит? — спрашивает он с агрессией в голосе, которая, как я понимаю, выдаёт прежде всего панику. Но когда я не отвечаю, воинственные нотки исчезают, оставляя лишь чистый страх: — Рен, ответь мне.

Кривая горбинка в верхней части его сломанного носа заметнее в тенях, придавая ему ястребиный, хищный вид. Но рот смягчается, губы становятся полными и уязвимыми, словно у юного мальчика.

А затем, когда я всё ещё не отвечаю, в его голосе появляется явная мольба:

— Рен, я лишь имел в виду, что тебе стоит быть осторожнее. А не то, что тебе следует… что-то задумать. Этого я не потерплю.

Мне так легко найти оправдания его поступку. Он был пьян, и это случилось очень давно. Он остановился. Многие мужчины творят вещи похуже и никогда не признают, что сделали что-то дурное. Он признался, хотя мог вообще тебе не рассказывать.

Легко, потому что меня это волнует далеко не так сильно, как, я знаю, должно бы. Хороший он человек или плохой, для меня примерно так же важно, как загрязнение воздуха для утопающего, судорожно пытающегося вдохнуть.

Впервые за много лет мне не отвратительно просыпаться и понимать, что, к сожалению, ночью я так и не перестала дышать. До встречи с ним я была ходячим трупом. Он мне нужен.

И именно это, больше всего остального, вызывает леденящий ужас, который ползёт по коже, словно мириады муравьёв. Потому что я не хочу нуждаться ни в ком и ни в чём. Мне так долго придавало силу то, что нечего терять, что, по иронии, само это состояние превратилось в то, что я боюсь потерять. Особенно из-за кого-то настолько непредсказуемого и противоречивого, кто с равной вероятностью может заставить меня пожалеть о том, что я сдалась, или радоваться этому.

— Если ты не лжёшь о том, что хочешь заслужить моё доверие, дашь мне немного времени всё это обдумать? — нерешительно спрашиваю я. — Совсем немного времени, больше ничего.

По его лицу на миг пробегает мрачная вспышка гнева, губы сжимаются в жёсткую линию. Но он отвечает без злобы и нетерпения:

— Хорошо, дам. Мне это не нравится, но, если нужно, я дам тебе время.

17

НЕТ ЕСТЕСТВЕННЫХ ВРАГОВ

Тусклый свет столовой подчёркивает тёмные круги под глазами Моники. Мы сидим друг напротив друга в конце стола, что даёт нам возможность поговорить относительно наедине. Дэйв и Кевин рядом с нами обсуждают с Амитом и Джошем эффективность разных антисептических растворов.

— Но на что именно он злится? — спрашиваю я достаточно тихо, чтобы за дружеским гулом в зале вопрос услышала только она. — Ты не сказала ничего, что хоть сколько-нибудь походило бы на вескую причину грубить тебе.

Она смотрит мимо меня на горящий камин, в её глазах отражается пламя. Она слегка хмурится, отчего светлые брови почти сливаются в одну линию, словно крылья большой птицы.

— Ну… думаю, он переживает из-за завтрашнего ухода, — говорит она, теребя косу и бегая глазами по залу.

— А, — отвечаю я. — Это понятно. Хотя срываться на тебе ему всё равно не стоило.

Моника пожимает плечами и отпивает воды.

— Тогда я с ним поговорю. Мы начинаем с горных поселений. Думаем, большинство из них пустые или почти пустые. Учитывая смертность среди заражённых, я удивлюсь, если где-нибудь нам встретится больше пятидесяти. Я не говорю, что опасности совсем нет, но… в общем, если прижмёт, я, наверное, и одна справлюсь. Пусть считает это продолжением тренировок.

— Нет, — Моника ставит стакан. — Он не из-за этого переживает. Он переживает, что оставит меня здесь одну.

Кто-то громко смеётся прямо у меня за спиной. В этом звуке есть что-то отдалённо напоминающее ослиный рёв.

— Ты будешь под надёжной охраной, — терпеливо говорю я. — Здесь всегда будут оставаться хотя бы четверо лучников. И мы будем регулярно возвращаться, поначалу примерно раз в четыре дня.

— Он переживает, что я останусь здесь одна с другими мужчинами.

Моника произносит это так тихо, что я бы не была уверена, правильно ли расслышала, если бы не слегка обиженное выражение её лица.

— А, — снова говорю я, не зная, как ещё отреагировать.

От необходимости придумать более подходящий ответ меня избавляет входная дверь, открывающаяся с характерным скрипом. Как обычно, входит Эйнар, пригнув голову, чтобы не удариться о притолоку. Он выпрямляется, высокий, красивый и внушительный, и направляется к главному столу. За ним следуют Финн, Рассел, Жан-Люк и, наконец, Альберт, бросающий на Монику твёрдый, но непроницаемый взгляд. Она тут же краснеет.

Втайне я думаю, что никогда не пойму, что она в нём нашла. Ненавижу то, как он с ней разговаривает, даже когда не сердится