Читать книгу - "Весь спектр любви - Алена Воронина"

мужчины закрыты, но ресницы подрагивали, дышал Олег странно: будто воздуха ему то не хватало совсем, то становилось вдруг слишком много.

И когда его губы спустя секунд тридцать все же решились — коснулись моих, это было как Большой Взрыв. Собственное тело мое, сто раз мною изученное, привычное, вдруг задвигалось, перестраиваясь, как в конструкторе, мутируя, кажется, совсем бесповоротно. Сердце стало больше, как и то, что жило внизу живота, оно тоже стало походить на черную дыру. Оно жаждало, как монстр, заполучить Олега. Но самым удивительным было то, что я точно смотрела на это все со стороны. Из той самой комнаты, с которой меня познакомил Евгений, сидя в уютном кресле, и наблюдая за тем, как крохотная машина, преодолевает удивительный путь. Только тот ролик был замкнут во времени и ограничен пространством, а у меня есть белая вечность и бесконечность. И кажется, я не устану каждый раз смотреть на то, как распадается на молекулы мое собственное тело, когда губы Олега отрываются от меня, и собираюсь обратно, когда они касаются вновь моей кожи.

Но почему? Я ведь не люблю чужие прикосновения!

— Это так…

— Олег! — окрик из коридора заставил нас обоих застыть, наши губы так и не разомкнули тесного контакта, и носы обдавали горячим дыханием кожу партнера.

Он оторвался первым, и это сейчас было физически…

— Больно!

Даже моему «я» в том самом кресле.

Он застонал. Приник к губам, давая мне вздохнуть.

— Ты сможешь еще с нами побыть?

— Это тебе надо или правилам приличия?

— Да.

И мы были вернулись, правда, порознь, потому что Олег был в туалете.

Мы стояли рядом у подоконника, слушали рассказы его матери и Галины Тимофеевны, обсуждали состояния медицины и цены на билеты. Только я была адски напряжена. Ведь сейчас мне надо было быть одновременно и здесь, и там… А Олег все лишь усугублял: иногда он намеренно касался меня, то снимал со свитера невидимую пылинку на плече, то наклонялся ниже, будто почесать ногу, отчего его нос почти касался моей шеи, то поворачивался к окну, будто выглядывал на улицу, и тогда я оказывалась за его широкой спиной, как за высокой стеной, отсеченная от гостей, соседей и их пристальных взглядов.

Уже после девяти вечера мы разошлись и то, только тогда, когда Олег, сославшись на необходимость съездить по делам, нас покинул. Хотя я уверена, что оставшиеся на кухне Галина Тимофеевна и Маша найдут поводы для разговоров.

В комнате было уютно и прохладно. Пахло влажным питерским воздухом и зимой, которая активно завоёвывала каменную крепость — Петербург. Странное чувство, порожденное его поцелуем, продолжало жить, оно то усиливалось, то спадало, но никак не хотело уйти насовсем.

Вечер запорошил город снегом, желтые фонари, как золотые жилы, блистали вдалеке, разбегаясь в разные стороны. Темные угловатые крыши домов рисовали странные футуристические узоры на фоне городской подсветки.

После десяти квартира все же затихла. И я вместе с ней. Хотя паре салфеток точно не повезло. Я смотрела в окно, складывала и раскладывала рифлёные кусочки бумаги и… не думала, если начинать — странное чувство становилось прозрачным и далеким, как призрак из сказок, а этого почему-то совсем не хотелось.

Тихий стук в дверь заставил вздрогнуть. Я удивилась, но дверь открыла, не спрашивая.

Он стоял в куртке и волосах блестели капельки воды, которые когда-то точно были снежинками, но перестроились…

Чувство внизу живота стало большим и горячим.

Я отступила. И он вошел. Снял ботинки, которые обычно обитали у входной двери, поставил их аккуратно у самого моего порога. Его куртку я положила стол.

— Ты позволишь…

Это был вопрос. Не утверждение. Мне так показалось.

Я не стала отвечать, просто подошла и потянулась к его губам своими. И мне было и хорошо, и плохо. Хорошо потому что, чувство было удовлетворено, плохо, потому оно выросло еще, и этого ему стало мало. Чувство, которое не могло насытиться.

Его запах был приятен. Немного дезодоранта, немного сигарет, немного снега, немного чего — то огненно-сладкого.

Я даже не почувствовала, как по щекам побежали слезы. Он замер.

— Что такое? Что не так? Что надо делать?

— Тоже что и сейчас. — я вытерла лицо ладонями.

— Тебе больно? Неприятно?

— Нет, мне плохо оттого, что хочется большего.

Он осторожно коснулся моего лба, откинув прядь.

— У тебя не было секса раньше?

— Нет.

— Танюш, ты же знаешь, что в первой раз может быть… больно?

— Читала об этом.

— Боюсь, что, если вот так сразу… потом ты больше не захочешь, но и как этого избежать, не знаю.

— Я буду готова, — подумав, решила я.

— Только говори мне, говори все, что чувствуешь. Обо всем. О том, что тебе приятно или больно. Страшно, болезненно.

— Я буду…

Под его руками моя домашняя футболка поехала вверх, по коже побежали волны мурашек, и его ладони, как большие корабли, лишь усиливали эффект цунами.

На самом деле я прекрасно понимала, что со мной происходит. Я могла дословно воспроизвести описание из книг, но одно дело видеть все это в формулах, понятиях, терминах, и совсем другое ощущать самой.

Но самым большим открытием для меня стало то, что, чем больше огня внутри, тем менее слышен и ощущаем мир. Он становился зыбким, как мираж, звуки и запахи притуплялись, и поверьте, это несравнимое ни с чем чувство. Количество раздражителей резко сокращается, и ты будто оказываешься в вакууме. И не только ты. Еще кое-кто. Это вакуум создающий. Его грудная клетка вздымается быстро-быстро. Руки движутся, горячее дыхание обжигает, но ничто не режет слух: ни шорох плоти о плоть, ни свистящее дыхание, ни его не мое. Ни гул города, через тонкую щель в окне. Капли по дну раковинки.

Пожалуй, первое, что заставило вернуться хотя бы слух, стало ощущение его руки в трусиках. Правда, это же ощущение ровно через мгновение унесло даже зрение.

В тот момент я не могла думать о стеснении, о том, что могу сделать что-то не так, неправильно понять, оценить ситуацию. Его рука управляла мной, как игрок с мышкой в руках целым огромным миром. И у меня не было возможности, даже если бы я хотела, сказать «нет». И я была очень рада тому, что не могла этого и тем более не хотела.

А уж в тот момент, когда его палец скользнул в меня, я перестала существовать для мира. И мир для меня. Только непередаваемо сладкое необходимое напряжение, которое росло с каждым движением в геометрической прогрессии. И было мало одного пальца. Мне хотелось большего, но в этот раз все же оказалось достаточным. В