Читать книгу - "Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости - Адриана Вайс"

class="p1">В его глазах — торжество победителя и предвкушение грязной, жестокой забавы.

— Ну что, допрыгалась, куколка? — шипит он, и его чесночная вонь отбивает последние остатки сознания. — Думала, твой ненаглядный аристократишка Версен тебя спасет? Не-а. Не в этот раз. Он далеко, а ты с нами. И сейчас ты ответишь нам за все. За все унижения, за всю боль, что такие, как ты, причинили нам, простым людям.

Он смотрит на меня, и в его глазах плещется такая ненависть, такое злорадство, что у меня внутри все холодеет.

Я стою на коленях, и боль в затылке пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу.

Голова кружится, мысли путаются. Паника ледяными тисками сжимает горло. Однако, я не могу так просто терпеть все что он со мной делает, все что он говорит.

Я поднимаю голову и смотрю в ненавидящие глаза бородача.

— Вы сами то хоть себя со стороны слышали? — спрашиваю я, плохо слушающимся языком, — Хотите отомстить аристократам, но не находите ничего лучше, как сорвать злость на тех, кого заперли с вами в одной клетке? Вам самим не кажется это глупым? Те, кто по-настоящему виновен в том, что вы оказались здесь, они не в крепости. Они там, во дворце. Так не лучше ли будет направить свой гнев в правильное русло? Найдите способ выбраться отсюда, добейтесь настоящей справедливости, а не просто плодите жестокость ради жестокости!

Однако мои слова не вызывают у них ничего, кроме очередной волны ярости.

— Много ты понимаешь, тварь! — рычит бородач.

Единственное, что я действительно понимаю, так это то, что пытаться говорить с ними просто бесполезно. Эти люди не хотят справедливости. Они хотят жестокости. Хотят выместить свою злобу на ком-то слабом.

Тогда остается только одно.

Я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы закричать. Изо всех сил, так громко, как только могу, чтобы меня услышали на улице, чтобы прибежала стража… или хоть кто-нибудь, кому не наплевать на то, что творится в этом месте.

Но звук застревает у меня в горле.

Чья-то грязная, вонючая тряпка грубо затыкает мне рот, и кто-то с силой завязывает ее на затылке. Дышать становится трудно, а во рту — отвратительный привкус пыли и грязи.

Я в ловушке.

Связанная.

Лишенная голоса.

И в этот момент я чувствую, как грубые пальцы бородача вцепляются в ворот моего платья. Я в ужасе вскидываю на него глаза.

Он ухмыляется своей самой мерзкой, самой грязной ухмылкой.

— Жаль, конечно, что ее рот занят, но зато свободно все остальное…

После чего, раздается резкий, оглушительный треск рвущейся ткани.

Холодный, сырой воздух подвала касается моей обнаженной кожи. Я не в силах отвести от бородача полного возмущения и праведного гнева взгляда. Но, глядя в глаза этого мерзавца, я с ужасом понимаю, что самое страшное только впереди.

Глава 35

Риардан

Слова застревают в горле.

Я вижу кинжал в руках Хелены, который она выковыряла из земли и мир вокруг меня перестает существовать.

Этот черный, маслянистый камень. Эта уродливая, витиеватая резьба.

Я знаю этот кинжал.

Не этот конкретно, но такой же. Точно такой же лежал на полу в библиотеке нашего родового поместья, в луже крови моего отца.

Воспоминания, которые я годами сжигал, хоронил под тоннами льда и ярости, вырываются на волю.

Запах дыма. Бледное лицо матери. Безжизненные глаза отца. И этот кинжал, брошенный на ковер, как небрежно оставленная игрушка.

Ненависть.

Чистая, раскаленная, первобытная.

Она затапливает меня, сжигает изнутри. Мой дракон рвется наружу, ревет в моей черепной коробке, требуя одного — огня.

Сжечь! Сжечь это проклятое место дотла. Сжечь этот алтарь, этот кинжал, стереть саму память об этих тварях с лица земли.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как под кожей начинает проступать чешуя.

Но я не могу.

Разум, холодный и безжалостный, вцепляется в эту ярость, как в дикого зверя.

«Нет. Это — улика», — шепчет он.

Это — нить, ведущая к ним и которая может послужить мне в будущем. Я не могу ее уничтожить.

А потому, я силой заталкиваю дракона обратно, в глубины своей души, и от этого противоборства у меня темнеет в глазах.

Когда ярость отступает, оставляя после себя лишь гулкую, звенящую пустоту, мой взгляд падает на Хелену.

Она наклонилась, отрывая полосу ткани от своего платья. Движение заставляет ворот сместиться, и утреннее солнце освещает ее нежную кожу, изящную линию ключицы, ложбинку, уходящую в тень под тканью.

И вся моя ненависть, вся моя ярость, вся моя боль — все это… исчезает. Словно по волшебству.

На смену им приходит другое воспоминание. Такое же древнее, такое же глубоко похороненное.

Наша брачная ночь.

Я помню, как она стояла вот так же, в свете луны, в белом шелковом платье. Помню, как мои пальцы расстегивали на ее спине бесконечный ряд жемчужных пуговиц. Помню аромат ее духов — лилии и что-то горькое, терпкое.

Помню, как ее черные, как смоль, волосы рассыпались по моим рукам.

Я ненавидел ее уже тогда.

Я презирал ее за ее ложь, за ее амбиции. Но ее красота, ее хрупкая, фарфоровая красота в ту ночь… она лишила меня дара речи.

Я смотрю на нее сейчас — перепачканную, растрепанную, с горящими от ярости и упрямства глазами — и чувствую отголосок того самого, давно забытого, запретного восхищения.

Как это возможно? Как я могу одновременно так сильно ее ненавидеть и… и чувствовать это?

Я стою, парализованный этой невозможной бурей внутри меня, и не понимаю абсолютно ничего.

Но единственное, что я понимаю наверняка — это то, что мне по-настоящему мучительно-больно осознавать, что все это было ложью.

Жалкой, ничтожной ложью.

Вся эта красота, вся эта показная нежность — все это было лишь ступенькой на ее пути к власти, к влиянию, к моему трону.

Мой взгляд скользит ниже, и я вижу как на нежной коже Хелены, там, где начинается ложбинка груди, темнеет узор моего клейма. Знак моей власти над ней, моего приговора.

И снова память, острая, как лезвие кинжала, пронзает меня.

Я снова стою у того костра. Чувствую жар пламени на своем лице. Слышу рев толпы. Вижу ее, бесчувственную, в моих руках, и помню, как моя собственная магия, обжигая мне пальцы, ложится на ее кожу, оставляя этот магический шрам.

В тот момент я чувствовал лишь праведный гнев.

Но сейчас, глядя на этот уродливый знак на ее хрупком теле, я чувствую что-то еще. Смятение?