Читать книгу - "Неисправная Анна 2 - Тата Алатова"

* * *

Прохоров держит слово и ближе к вечеру приглашает Анну наверх, в одну из допросных. Курицын бледен и изможден, и ей кажется, что когда-то она выглядела точно так же, — это особая печать всех, кто содержится на Шпалерной.

И всë же он еще красив — не той слепящей красотой, которая досталась офицеру Ярцеву, а приглушенной и мягкой, почти стертой затхлым воздухом, теснотой и отсутствием солнечного света.

Прохоров указывает на стул перед столом, уступая сцену, а сам устраивается в уголке, за конторкой писаря. Это вызывает растерянность: Анна ведь планировала не самолично вести допрос, а только побыть на нем. Она неуверенно садится, вглядываясь в сидящего перед ней человека.

— Какие интересные у вас наручники, — робко примечает она. — Я таких прежде не видела.

Курицын с усмешкой кладет руки на стол, позволяя ей разглядеть их получше. Это не грубые кандалы, что мастерили прямо в тюрьмах, и не те, что она носила на этапе, — с цепью и заклепками, которые гнули на глаз. Здесь работа тонкая: дужка поворачивается в пазу, замок утоплен в браслет — не подберешься. На скобе небольшое клеймо: «С.-Петербургский механический завод».

— Новейшая разработка для особо склонных к побегу преступников, — подсказывает Прохоров.

— И что же, — Анна склоняется ниже, изучая переплетения металла, — вы рассчитываете снова бежать с каторги, Илья Андреевич? Уповаете на то, что смертная казнь нынче не в почете?

Курицын молчит и, кажется, не собирается вступать в беседу. Да, Анна тоже молчала, это хорошая тактика, помогающая не запутаться в показаниях.

А еще ты не произносишь ни слова, когда тебе всë равно, что будет дальше.

— И я мечтала сбежать, — признается Анна задумчиво, — каждый день, все восемь лет. Но летом вокруг были болота, а зимой — снежная пустыня. Сотни и сотни верст без человеческого жилья. И всë равно порой хотелось наплевать на всë и уйти, пусть даже лишь затем, чтобы найти смерть в этой тундре. Меня остановила только мысль об Игнатьиче… Это старый шифровальщик, единственный человек, который разделил со мной все тяготы. Он бы просто не выжил в одиночку… Да он и не выжил, умер через несколько недель после моего освобождения.

— Бежать надо с этапа, — размыкает губы Курицын. — Там вечный хаос, люди дохнут как мухи, не досчитаться каторжан — обычное дело.

— На этапе я, кажется, и вовсе не могла думать. Знаете это ощущение загнанного в капкан зверя?

— Кто вы такая? — на лице Курицына появляется нечто вроде слабого интереса.

— Анна Аристова. Поднадзорная.

— Переметнулись на сторону фараонов?

— Вы тоже попали в богадельню Филимоновой не от хорошей жизни, — рассудительно замечает она. — Бежать с каторги — одно дело. А мыкаться в столице без документов — другое. Что ж вы не осели где-нибудь в провинции? Россия большая, глухих углов много.

— Люблю Петербург, — объясняет Курицын просто, — есть в нем неизъяснимая, меланхоличная прелесть.

— Правда? — удивляется она. — Неужели вы впервые бежали не ради мести Чечевинской?

— Кому? — хмурится он.

— Институтке, которую вы ранили.

— Да, действительно, — Курицын как будто удивлен. — Я и позабыл, как звали ту девицу.

Немыслимо! Сама Анна восемь лет грезила об одном: уничтожить Архарова. Она цеплялась за эту мысль в самые отчаянные времена и вернулась в Петербург с единственной целью. И теперь Курицын пытается убедить ее, что просто выбросил из головы барышню, отправившую его на каторгу?

Кто из них больше болен?

— А вот Чечевинская вас не забыла.

— Вы и до нее добрались? — поражается Курицын. — И как она поживает? Замужем, трое детей?

— В монастыре. Кается.

— Какая глупость, — сердится он. — Кому и зачем нужно ее раскаяние? Стоило ли ломать две жизни вместо одной?

У Анны голова идет кругом. Курицын как будто назло противоречит всем ее убеждениям.

— Да, Чечевинская так и сказала… — произносит она медленно. — Мол, Илья Андреевич совершенно не способен причинить кому-либо вреда… И всë же вы осмелились.

Его лицо леденеет, и она понимает: разговор окончен. Они ступили на слишком зыбкую почву.

— Убийство, — продолжает Анна отрешенно. — Самое страшное, что может человек сотворить со своей душой… Вы знаете, я так и не решилась переступить эту черту когда-то. Верила, что, пока только взламываю сейфы, а не готовлю бомбы, всë это игра… А на суде услышала имена тех, кто пострадал из-за нашей игры. Охрана в основном. Не поверила, конечно. Решила, что полиция просто сбрасывает на нас нераскрытые дела… Но правда в том, что я до конца своих дней всегда буду хуже многих людей в этом мире.

— Я никогда не пожалею о том, что уничтожил эту бешеную собаку! — запальчиво перебивает ее Курицын.

— И всë же вы не решились сделать это сами, лицом к лицу, — парирует Анна. — Иванова была настолько опасна или?..

— И даже еще опаснее. Она всегда бралась за самую грязную, самую бесчеловечную работу — и знаете, что самое ужасное? Выполняла ее с садистским удовольствием.

— Чем же ей несчастная Роза помешала? Не богадельня ведь отправила Иванову к ней?

Курицын несколько секунд колеблется, но всë же рассказывает:

— Представьте себе утро в частной лечебнице. За окном вьюга. На кровати — умирающая невинная девушка, чьи ожоги от кислоты причиняют такие муки, что она мечтает о скорой кончине. И я, на коленях перед ней, впервые в жизни ищущий бога… Кто знает, о какой милости я молил в том бреду?.. И тут появляется Иванова — в мужской одежде, обычно она предпочитала ее как наиболее практичную. Она останавливается в ногах кровати и ласково шепчет Розе: сестренка, не переживай. Я вот-вот за всë поквитаюсь с нашей матушкой. Ты жила в роскоши, я в нищете. Тебя баловали, меня презирали. А ведь мы с тобой плоть от плоти одной… Ты уже получила свое наказание, теперь осталось завершить дело… Чудо, что я не убил ее прямо там же. Просто окаменел от ужаса, а Иванова засмеялась и ушла… К вечеру всë было кончено. А ночью меня нашла Аграфена и вручила билет до Москвы. Она пообещала всю помощь богадельни, чтобы расправиться со спятившей воспитанницей.

— Впала в грех, — вспоминает Анна запись из гроссбуха. — Облила барышню