Читать книгу - "Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн"

class="p1">— Мам, давай сделаем папе сюрприз! — радостно шепчет.

— Давай, — отвечаю, хотя в груди нарастает тревога.

Весь день Прокудин не выходит из головы. Надя рисует фломастерами нашу семью: она в середине держит за руки меня и папу. Фигура отца высокая, мощная, занимает треть листа. Сразу понятно, сколько места она отвела Назару в своей жизни.

А я освобождаю в шкафу полки для его вещей. В ванной двигаю флаконы: рядом будут лежать его бритвы, пена для бритья, лосьон.

Представляю, как он будет выходить из душа в белой футболке и мягких домашних брюках, с мокрыми волосами и капельками воды на щеках.

Каждое моё движение как заклинание.

Будто если приготовлю для него пространство, он обязательно вернётся.

Дом примет его, как когда-то — меня.

Мы снова станем семьёй…

Ждала, что Назар хотя бы позвонит или пришлёт сообщение, но весь день от него ни звука.

Вечером мы с Надей накрываем на стол. В духовке запекается его любимая утка. С яблоками. Как когда-то….

Запах тёплый, уютный, сладковатый.

Память настойчиво возвращает меня на шесть лет назад в тот роковой день.

Тогда я тоже ждала. Тогда я тоже верила.

Вспоминаю, как готовила праздничный ужин к годовщине свадьбы. Накрыла стол, поставила в центр тарелку с уткой — румяной, блестящей, как янтарь.

Как сидела и ждала.

Но так и не дождалась.

Вместо праздника пришлось собирать вещи и возвращаться к родителям в Москву…

Сейчас всё то же самое. Только рядом сидит дочка и наивно верит, что папа придёт.

Часы тикают. Шесть. Семь. Восемь.

Телефон молчит.

Надя играет на полу с куклой, но я чувствую, как её настроение меняется. Она часто поглядывает на дверь. Слушает каждый звук в подъезде.

И когда стрелка переваливает за девять, она подходит ко мне и тихо спрашивает:

— Мам, а папа задерживается?

Горло перехватывает.

— Да, малыш. Задерживается. Но обязательно придёт.

Она кивает, но в глазах уже блестят слёзы.

Те самые — тихие, детские. В которых больше боли, чем в словах взрослых.

Папа опять не пришёл. Опять обманул.

Я отворачиваюсь, чтобы она не видела, как у меня дрожит подбородок.

Когда часы показывают десять, я сдаюсь.

Достаю утку из духовки. Запах будто душит. Я не могу на неё смотреть.

Это блюдо как чёрная метка.

Открываю мусорное ведро и сбрасываю туда утку вместе с подносом.

— Мам! — Надя всхлипывает. — Ты что?!

— Всё в порядке, — говорю, вытирая руки. — Мы закажем пиццу. Устроим настоящий праздник!

Она послушно кивает, стараясь не показывать, что ей обидно.

Я заказываю пиццу с ветчиной и ананасами. Она любит именно такую.

Через сорок минут курьер звонит в дверь.

Мы садимся за стол. Пьём лимонад и сок. Улыбаемся через силу.

Праздник для брошенных девочек…

И вроде бы даже теплеет внутри от довольной улыбки Нади, но потом дочка с самым серьёзным лицом на свете говорит:

— Мам, а давай папе оставим два кусочка? Вдруг он придёт голодный, а мы всё съели?..

Всё рушится в одну секунду.

Как будто кто-то сорвал предохранитель. Дёрнул стоп-кран…

В груди поднимается волна ярости, горячая, душная. Перед глазами вспыхивает красная пелена. Пальцы дрожат.

Хочется закричать. Швырнуть всё к чертям. Разбить тарелку, окно, сердце Прокудина растерзать на кусочки…

Но я глотаю крик.

— Хорошо, малыш, — говорю ровно. — Оставим. А теперь иди поиграй. Я скоро приду.

Она уходит, осторожно ступая босыми ножками по ламинату. Тапочки скинула под стулом, как делает почти всегда. Но я не бегу следом и не подсовываю ей обувь.

Выдыхаю. Вытираю губы салфеткой. Закрываю дверь на кухню.

Достаю телефон.

Долгий вдох. Один. Второй. Третий…

Я не хочу больше ждать. Не хочу быть запасным аэродромом.

Сейчас я поставлю точку.

Подхожу к окну, нажимаю на номер Прокудина.

Гудки длинные, ленивые. Он не берёт трубку, но и не сбрасывает.

Жанна там, наверное.

Жанна, у которой кольцо, кровать, место рядом.

Может, они ужинают, смеются, целуются.

А я — идиотка — жарю утку и верю в чудеса.

— Да, слушаю, — чужой мужской голос в трубке. Не Назар.

Сердце делает кульбит.

— Добрый вечер. Позовите, пожалуйста, Назара Сергеевича.

— Кто его спрашивает? — тон усталый, ровный, бесцветный.

От него веет больничной стерильностью, и у меня по коже бегут ледяные мурашки.

— Это... его жена. Точнее, бывшая. Передайте, пожалуйста, что я хотела поговорить о дочери.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

— Ваш бывший муж попал в аварию, — наконец произносит мужчина. — Сейчас в реанимации. Прооперирован. Состояние тяжёлое, его ввели в искусственную кому.

Мир гаснет.

Пол уходит из-под ног.

Я хватаюсь за край стола, но пальцы не слушаются.

Сажусь, потому что иначе рухну.

Голова кружится, сердце бьётся где-то в горле.

— Я... Я могу его увидеть? — шепчу.

— Не сегодня. И не завтра. Оставьте номер, доктор вам позвонит. Вы единственная родственница?

— Нет... — губы не слушаются. — У него... у него есть жена.

Пауза.

Потом тихий, почти сочувственный вздох.

— Жена была с ним в машине. К сожалению, нам не удалось её спасти.

Телефон выскальзывает из пальцев и падает на пол с глухим стуком.

Короткие гудки звенят, будто удары по вискам.

Я не поднимаю трубку.

Не могу.

Смотрю на отражение в стекле окна на себя: лицо бледное, губы дрожат.

Я вижу женщину, которая ненавидела, злилась, ждала, проклинала — и всё равно любила.

Он лежит где-то там. Между жизнью и смертью.

А я здесь — и не знаю, как жить дальше.

— Господи... — шепчу. — Только не забирай его. Пожалуйста...

И впервые за шесть лет — молюсь.

Без гордости. Без обид. Без слов.

Молюсь за человека, который разбил мне жизнь.

И сердце.

И всё равно остался моим…

Глава 31

Вероника

Я не помню, сколько сижу вот так на стуле с руками, свисающими вдоль тела.

Всё вокруг словно затянуто мутной плёнкой: тиканье часов в гостиной, слабый свет ночника в детской, гул улицы за окном.

Надя смеётся в своей комнате — тихо, над куклой, не подозревая, что мир только что треснул по шву.

Мне кажется, я больше не дышу.

Глаза упираются в телефон, валяющийся у ножки стула, как в раненое животное.

Странно: пластик холодный, безжизненный, но от него тянет чем-то страшным.

Не решаюсь его поднять — будто там, внутри, может прозвенеть ещё один звонок, и тогда… всё закончится окончательно.

Я хватаюсь за край стола, чтобы не потерять равновесие. Пол плывёт.

Мозг цепляется за факты, пытаясь найти хоть что-то, за что можно удержаться:

«Жив. Просто в коме. Значит, дышит. Значит, сердце бьётся».

— Мам? — голос