Читать книгу - "Кофе, кот и Воронцов - Лиля Брук"

абсолютно пуст, как у рыбы, вытащенной из воды, как у зеркала, в котором никто не отражается, - заслужила это. Поздравляю.

Формально, сухо, как обращение к чужому человеку, с которым вас связывают только служебные отношения. Как обращение к секретарше или лаборанту.

Но я видела его глаза. Вернее, я видела то, что было за ними.

Там, в глубине, под слоями самообладания, под маской светской любезности, под дорогим костюмом и безупречными манерами, клубилась такая концентрация ненависти, что у меня по спине пробежал холод. Буквально - я физически ощутила, как по позвоночнику прокатилась ледяная волна, от копчика до затылка. Это была не просто злость. Это была ярость, загнанная вглубь, спрессованная в тугой ком, но от этого не менее опасная. Ярость человека, которого публично, перед всем научным сообществом, поставили на место, указав на его - как это мягко назвал ректор? - возрастную «негибкость». Сказали: «Ты стар, ты не нужен, ты - прошлый век». Ярость хищника, которого оттеснили от добычи, и теперь он только и ждёт момента, чтобы вернуться и вцепиться в горло. И не просто вернуться - вцепиться так, чтобы мало не показалось.

Война.

Она только что перешла в новую, открытую фазу.

Я вдруг вспомнила лекцию по военной истории, которую слушала ещё на первом курсе у Вяземского. Мы проходили Пунические войны. Он рассказывал о битве при Каннах так увлечённо, будто сам там присутствовал. О том, как Ганнибал, карфагенский полководец, окружил превосходящую армию римлян и уничтожил её практически полностью. Тактика была простой и гениальной: дать противнику возможность прорвать центр, заманить его вглубь, в мешок, а потом захлопнуть ловушку с флангов. Римляне, уверенные в своей победе, сами себя загнали в западню.

Сейчас я чувствовала себя тем самым римским консулом, Теренцием Варроном, который только что одержал, как ему казалось, блестящую победу, прорвал центр вражеской армии и оказался в ловушке. Мы выиграли битву? Да. Грант наш, я - руководитель. Но настоящая война - она только начинается.

А Сергей Александрович… он был Ганнибалом. Отступившим, но не сломленным. Перегруппировывающим силы для решающего удара. Он принял поражение с улыбкой, потому что знал: война не окончена. Она только входит в решающую фазу.

И этот его взгляд - пустой, холодный, ничего не выражающий - был страшнее любых угроз. Потому что угрозы можно отразить. На них можно ответить, можно подготовиться. А пустоту - нельзя. Она просто есть. Она поглощает всё, что в неё попадает. И я только что шагнула в эту пустоту.

Ректор тем временем продолжал, как ни в чём не бывало, будто не заметил или не захотел замечать той бури, что пронеслась по залу за эти несколько секунд.

- Ну что ж, с основной частью покончили. Теперь - к организационным моментам. Алиса Витальевна, - он повернулся ко мне, и его взгляд был тёплым, почти отеческим, полностью контрастируя с той ледяной бездной, в которую я только что заглянула, - жду от вас в течение двух недель предварительный план работ. Смету согласуете с плановым отделом, но я предупрежу их, чтобы не чинили бюрократических препон. Команду набирайте сами, - он обвёл взглядом зал. - Из присутствующих или привлекайте новых людей - на ваше усмотрение. Это теперь ваша вотчина.

Я кивнула, пытаясь собраться. Голос, к счастью, не подвёл - прозвучал ровно, твёрдо, почти спокойно. Спасибо моим тренировкам перед аудиториями, где нельзя показывать страх.

- Я поняла, Иван Фёдорович. Спасибо за доверие. Я не подведу.

- Не за что, - отмахнулся он. - Доверие надо заслужить. Вы его заслужили. Теперь нужно его оправдать. И не только передо мной, а перед всей наукой. Перед теми, кто будет читать ваши отчёты и статьи. Перед будущими поколениями исследователей.

После этих слов ректор перешёл к формальностям: срокам, бюджету, отчётности, срокам подачи документов, необходимым подписям. Я слушала вполуха, кивала в нужных местах, делала пометки в блокноте, но краем глаза, периферическим зрением, неотрывно наблюдала за Сергеем Александровичем.

Он сидел неподвижно, как изваяние. Делал пометки в своём блокноте - аккуратные, каллиграфические, явно для проформы. Изредка кивал, соглашаясь с ректором. Внешне - образцовый коллега, с достоинством принявший решение руководства. Мудрый наставник, уступающий дорогу молодым.

Но я знала.

Знала по тому, как его рука, лежащая на столе, чуть заметно дрогнула, когда ректор произнёс «ваша вотчина». Дрогнула - и замерла, будто он приказывал себе не двигаться, не выдавать себя.

Знала по тому, как он, прощаясь, пожал мне руку - сухо, официально, ровно на положенные две секунды, но с таким усилием, будто сжимал не мои пальцы, а горло врага. Его ладонь была холодной - не просто прохладной, а ледяной, как у покойника. И это прикосновение оставило после себя ощущение, будто меня вымазали чем-то липким и мерзким.

- Успехов, Алиса Витальевна, - сказал он на прощание, и в его голосе мне послышался скрежет стали. Тот самый звук, с которым точат ножи перед охотой. - Работа предстоит большая. Надеюсь, вы справитесь. Алтай - место суровое. Он ошибок не прощает.

- Постараюсь не подвести, - ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Наши взгляды встретились. На секунду - всего на одну короткую, бесконечную секунду - маска сползла. И я увидела то, что скрывалось за ней.

Не просто ненависть. Нет. Ненависть - это понятно, это по-человечески. Это даже почти уважительно - когда тебя ненавидят, значит, ты чего-то стоишь.

Было что-то ещё.

Что-то, отчего у меня похолодело внутри, несмотря на весеннее тепло за окнами. Спокойная, уверенная в своей правоте жестокость. Взгляд человека, который уже проигрывал битвы, но никогда - войну. Который знает, что время на его стороне. Который умеет ждать. Который готов ждать столько, сколько потребуется. Год. Два. Десять. Потому что в конце концов правда будет на его стороне. Потому что такие, как он, не проигрывают. Потому что мир устроен так, как удобно им.

Потом он отвернулся и вышел, сопровождаемый своей безупречной, идеальной улыбкой, которая, как я теперь знала, ничего не значила. Совсем ничего.

Зал опустел. Люди расходились, обсуждая новости, делясь впечатлениями, строя планы. Ольга что-то говорила Максиму, тот кивал. Зайцев ловил ректора, чтобы отпустить дежурный комплимент. Игорь Станиславович, проходя мимо, хлопнул меня по плечу своей тяжёлой ладонью и буркнул: «Поздравляю, командир. В поле увидимся». И это было, пожалуй, самое искреннее поздравление за весь вечер.

Я осталась стоять у стола, глядя на дверь, за которой скрылся Сергей Александрович. В голове было пусто и звонко, как в колоколе после удара.

Рядом бесшумно возник Вяземский. Он не стал ничего говорить сразу - просто стоял рядом, давая мне время прийти в себя. Потом, когда я, наконец, перевела