Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

на спине, вольготно вытянувшись на влажном песке и подложив под голову сброшенную одежду. Его тело излучает тепло вопреки капризам погоды, и вскоре я тоже перестаю мёрзнуть, укутанная его объятиями.

— Ни одна из этих, любимая. Тающие ледники.

— Серьёзно?

— Да. Когда я ещё жил в Исландии, мы с отцом каждое лето ходили в поход на ледник. И каждый год нам приходилось проезжать как минимум на пятьдесят метров дальше, чтобы до него добраться, — так быстро он отступал. Судя по всему, после моего отъезда стало только хуже. И не только в Исландии, но и в любом заснеженном регионе…

Несмотря на горячность его речи, сердце Эйнара спокойно и ровно бьётся у меня под ухом, в такт накатывающим и отступающим морским волнам.

— Во льду есть патогены, которые пребывали в спящем состоянии тысячи лет. У современных людей нет против них никакого иммунитета. И когда ледники тают, эти вирусы оттаивают и попадают в водную систему Земли. Некоторые не переживают оттаивания, но уже неопровержимо доказано, что другие выживают. Думаю, именно оттуда взялся КанЛисс.

Я провожу кончиками пальцев по его ключице, задерживаясь на уязвимой впадинке у основания шеи.

— Если ты прав и он в воде, нам всем пиздец.

— Нет, не всем, — замечает он с сардонической улыбкой и насмешливым злорадством в голосе.

Слегка приподнявшись, я перекатываюсь на него, оказываясь сверху, так что его лицо прямо под моим, а твёрдые мышцы пресса прижимаются к моему мягкому животу. С каждым его вдохом я поднимаюсь и опускаюсь у него на груди.

— Прошу покорнейше меня простить. Я хотела сказать, что всем пиздец, кроме немногих избранных с иммунитетом.

Я склоняюсь, чтобы поцеловать его, но в последний момент дразняще отстраняюсь, опершись на локти. Повторяю это ещё раз, и его ладонь резко опускается мне на задницу в отместку. Должно быть, феминизм незаметно покинул моё сознание некоторое время назад, потому что это мягко-мужское проявление власти возбуждает меня так, что кровь закипает, а колени слабеют.

Хотя его действия скорее приятны, чем болезненны, после третьего обжигающего шлепка я пытаюсь вырваться — лишь чтобы поддержать игру. Он не разочаровывает и удерживает меня на месте. Я брыкаюсь ногами в песке и издаю нечто среднее между приглушённым визгом и смешком. Затем целую его (долго и глубоко, закрыв глаза и зарывшись пальцами в волосы), за что получаю хищное урчание и короткий, но чувственный массаж пострадавшего места.

— Ты до боли милая, — нежно говорит он, и на этот раз мне приятно слышать слова, которые обычно лишь раздражают меня из чужих уст.

— Что ты там говорил? — чуть запыхавшись, напоминаю я ему о прежней мысли.

— А. Да. Не думаю, что сам КанЛисс передаётся через воду, — его ладонь медленно скользит вверх и вниз по ложбинке вдоль моего позвоночника. — Иначе всё было бы гораздо хуже. Я просто думаю, что так он попал в наш мир, смешался с другими патогенами и мутировал в то, чем стал сейчас.

Наступает задумчивое молчание, и я скатываюсь с Эйнара в сторону, снова устраивая голову у него на груди.

— Ты знаешь, что случилось с твоим отцом? — осторожно спрашиваю я.

— Знаю. Он умер больше десяти лет назад.

— Ох, — я слегка приподнимаюсь, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ох, Эйнар, мне так жаль. Как он погиб?

— Сорвался с обрыва во время похода и сломал шею, — отвечает Эйнар, крепче обнимая меня.

— Мне так жаль, — скорбно повторяю я.

— Не надо, любимая. Он мечтал именно о такой смерти. Быстрой и, скорее всего, безболезненной, за любимым занятием. В возрасте, когда уже успел пожить в полную силу, но ещё не страдал от старческих недугов.

Он ненадолго замолкает, в его глазах отражаются звёзды над нами.

— Я уже много лет не возвращался в Исландию. Теперь жалею. Там жил наш старый сосед, Гуннар Бьёрнссон, который был мне почти как дядя. Мы поддерживали связь, он несколько раз приезжал ко мне в Эдинбург. Надо было съездить к нему. Но я всё откладывал, думал, времени ещё достаточно, понимаешь?

— М-м, — я издаю печальный горловой звук. — Может, ещё съездишь, — говорю ему. — Расскажешь немного о своём отце?

Сначала он рассказывает о старом переоборудованном фермерском доме, где вырос. Маленьком, белом, в форме буквы «Г», с красной крышей и красными гаражными воротами.

— У чёрта на куличках, — говорит он, — и Гуннар — единственный сосед в радиусе восьми километров. Как же мне не терпелось оттуда выбраться, — усмехается он, и голос чуть грубеет от нахлынувших чувств.

Он долго рассказывает об отце как о добром, общительном человеке, который любил животных и с удовольствием посвящал время любым занятиям на свежем воздухе: от рыбалки, походов и верховой езды до посадки деревьев.

— Посадки деревьев?

— Да. Он постоянно говорил об обезлесении Исландии и хотел внести свой вклад в восстановление лесов. Ещё всё пытался привлечь внимание к тающим ледникам, хотя никто его не слушал.

Решив, что мы уже слишком долго заставляем Жан-Люка и Альберта ждать, вскоре мы поднимаемся и начинаем одеваться, подбирая влажную одежду и встряхивая её, чтобы вытряхнуть песок. Я делаю это медленно, не желая расставаться с зарождающимся между нами чувством близости.

— Как думаешь, мы это переживём? Мы — в смысле люди, — спрашиваю я лишь затем, чтобы потянуть время.

— Переживём, — уверенно отвечает Эйнар, и мой взгляд задерживается на его руках, пока он застёгивает ремень.

— Ты говоришь так уверенно…

— Я и уверен. Из-за главной слабости каннибалов. Знаешь, в чём она?

Я качаю головой.

— Они почти не замечают боли, верно? Именно поэтому в краткосрочной перспективе они так чертовски опасны. Могут быстро преследовать тебя даже со сломанными ногами. Но боль полезна. Она не даёт нам вредить самим себе. Именно потому, что они, похоже, совершенно лишены способности чувствовать боль, я думаю, что они угробят себя быстрее, чем заразят нас.

— В этом есть смысл, — соглашаюсь, вытаскивая волосы из-под ворота кофты. — Нам просто нужно достаточно долго защищаться.

— Возможно. Но в большинстве случаев я предпочитаю делать больше необходимого минимума, и этот не станет