Читать книгу - "Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа"

Пока Сэро, вырванный грубо из объятий сладких снов, отряхиваясь, вставал с пола, не понимая, что произошло, какая непреодолимая сила сбросила его вместе с одеялом с уютного согретого места, Имир да Люба шустро разлеглись на освободившемся ложе, сделав вид, что крепко дремлют.

Сэро, окончательно очнувшись, прищурился, почёсываясь, попереводил недоверчиво-пристальный взгляд с одного сопевшего лица на другое, пока Люба из любопытства не приоткрыла немного глаза и, не удержавшись, не захихикала.

– Ах вы ж паразиты! А ну-ка двигайте свои тушки! Господин вернулся! – взревел мальчишка и, скрутившись пружиной в прыжке, сиганул прямо в середину кровати, подмяв под себя и девочку, и близнеца.

Подростки завыли и, устроив новую игру, беснуясь, перевернули с ног на голову и постельное бельё, и перину, и подушки, и одеяло.

Люба долго вспоминала тот мартовский вечер и последовавшее за ним утро как одни из лучших в своей жизни. Вспоминала с нежным теплом и с острым, приятным, щемящим чувством ностальгии уже будучи совсем взрослой женщиной. Эти воспоминания отложили неизгладимый отпечаток на всю её жизнь, повлияв на выборы и решения, оставляя лёгкий флёр тоски по тому, что ушло и возврату не подлежало.

***

Угрюмые тучи скользили по мрачному небу, немного прикрытому голыми ветвями тёмных деревьев. День с самого утра обещал быть тоскливо-дождливым, но будто ещё выжидал, пока тело бабы Таси отпоют, заколотят гроб, опустят в яму да закопают, поставив деревянный крест в холмике, что образовался поверх свежей могилы.

– Впервые вижу на похоронах батюшку с кадилом, – заметила Люба, повернувшись к Денису.

– Старушка воцерковлённая, вот её и отпевают. Батюшки ко всем покойникам подряд отпевать не ходят. За это родственники деньги платят, – объяснил, наклонившись, чтобы не услышали посторонние, Коробкин. – Церковь одним святым духом питаться не будет.

Подростки встали позади всех, кто пришёл проститься с почившей, особенно подальше от Любиных родителей, что держались возле могильной ямы. Девочка натянула посильнее капюшон чёрной Денисовой куртки да следила, чтобы возле не оказался кто-либо, хорошо знавший её в лицо.

Коробкин, перехватив её после уроков на двухколёсном железном друге, надоумил ровесницу проводить Таисию Фёдоровну в последний путь. Люба не думая согласилась. Они проследили на безопасном расстоянии за похоронной процессией, припарковались на другой стороне кладбища, а затем незаметно затесались в скорбящей толпе, держась подле густых елей, что росли меж старых надгробий.

Когда яму с бабой Тасей забросали, а все желающие кинули горсть землицы на крышку гроба, толпа плачущих, стонущих да горюющих заметно поредела. Люди уходили прочь, спеша к поминальным столам со вкусной горячей едой. Александра Григорьевна и Василий Михайлович ещё держались у свежего захоронения, поправляли траурные венки да обменивались воспоминаниями о дорогом им человеке с близким кругом усопшей.

Люба и Денис, спрятавшись за елями, наблюдали и ждали. Когда последние из прощавшихся жидкой вереницей, перекрестившись напоследок, пошли прочь, тихоня проводила взглядом удаляющуюся сгорбленную маму, взявшую под руку отца, откинула капюшон да подошла к могиле.

– Хочешь что-нибудь сказать? – решил нарушить молчание Денис, чтобы вернуть понурую приятельницу в реальность. Парень задрал голову вверх, чтобы посмотреть на вороньё, оглушительно каркавшее с верхушек деревьев.

– Мне и сказать нечего, – уныло произнесла школьница, печально посмотрев на него. – Баба Тася была для меня не просто бабушкой, а самой лучшей старушкой на свете. Я обожала бегать к ней в гости, слушать её рассказы, пить чай, лепить пирожки. Её дом – единственный, в который я приходила с удовольствием. Она всегда была мне рада, даже если хлопотала по хозяйству. Никогда не упрекала, не ругала, не осуждала. Да вообще за всю свою жизнь я не слышала от неё ни одного худого слова ни в чей адрес! Откуда в ней было столько тепла и любви, не пойму. А теперь… Теперь в моём окружении таких людей, как она, нет.

– Сожалею, Люба. Но у тебя есть я, близнецы, Паша…

– Вы – это вы. Мои ровесники. Я рада дружить. Но дело не в этом, понимаешь? Каждый раз, когда в мой дом тащатся какие-нибудь старушенции, то преследуют одну цель: побить баклуши, пожрать нахаляву да позлословить. А Таисия Фёдоровна была среди них как луч света в тёмном царстве! Одна она не несла херни про загнившую пропащую молодёжь, ворюг-чиновников и не охала-ахала про прошедшее далёко! Я – при живых родителях, в родном доме – рядом с ней чувствовала себя защищённой, веришь?! А теперь будто сирота.

– Понимаю. Когда умерли дед с бабулей, мне казалось, что я на всём белом свете нахер никому не нужный. Хотелось, чтобы они забрали меня с собой, – но фигушки! Я вырос и сделал выводы.

– Хочешь сказать, что пора выводы сделать и мне?

– А ты готова?

– Да, пожалуй. Пора бы научиться не принимать всё, что болтают старики, за чистую монету. Не каждый старший стоит того, чтобы его слушать. А теперь, когда ушла от нас лучшая из них – и подавно! Пойдём уже?

Подростки развернулись да вышли вон с территории кладбища. Едва Коробкин подвёз Любу к ближайшему перекрёстку возле Солнечного, пошёл мелкий косой дождь.

***

Родители, отдав дань памяти Таисии Фёдоровне, помогли организовать поминки, убраться в доме старушки и только тогда вернулись на Солнечный 27, где их ждала улыбавшаяся, как следует отдохнувшая от их присутствия Люба.

– Не страшно было оставаться одной эти три дня, что нас не было, дочурушка? – вопрошала товарный кассир, ранним утром попивая горячий чай перед уходом на работу.

– Немного, мама. Мне вас так не хватало! – слукавила школьница, сладко улыбнувшись. Кто бы мог подумать, что на том месте, где сейчас сидела женщина, несколькими днями ранее Сэро хомячил за обе щёки клубничное варенье да критиковал Любины котлеты.

– Постараемся так больше тебя одну не бросать! Но, сама понимаешь, Таисию Фёдоровну важно было проводить в последний путь…

– Всё понимаю, мамулечка! – елейно улыбнулась подросток. – Если будет надо, готова оставаться одна ради общего блага столько, сколько потребуется! Что поделать!

– Какая ты у меня умница! Ладно, пора собираться! Понедельник – день тяжёлый.

«Ещё какая! Умница-разумница! Спала с двумя цыганами в обнимку и буду очень рада делать так почаще!» – усмехнулась старшеклассница, поцеловала мать в щеку и побежала на учёбу.

Люба наизусть знала звучание школьного многоголосья во время перемен, но сегодня явно было что-то не так.

Старшеклассники взбудораженно перебегали с одной стороны на другую, волнительно шептались. Странно хихикали девочки, зажимая рты руками. Атмосфера внутри учебного заведения с самого утра, казалось, гудела и жужжала, как электричество, бегущее по высоковольтным проводам. В воздухе витала провокация, сенсация, новость, которую