Читать книгу - "Есть такая вероятность - Юлия Устинова"

А мне мучиться, — взглядом в меня упирается.

И я заглядываю в его глаза, обнаруживая там все, что хотела, и даже больше.

— Тогда… правильно ли я понимаю, что у нас конфетно-букетный?

— Не знаю. Наверное. Я потерялся, если честно, где мы уже.

— Да уж, — улыбаюсь.

— Какие ты любишь цветы? — осведомляется он.

— Живые. В горшках. Не цветущие.

— Не, я не про такие.

— Пей свой недочай уже, а? — киваю на чашку.

— Гонишь меня?

— Нет… Останешься? — слетает с губ.

— А как же конфетно-букетный? — с намеком Дима спрашивает.

— Я тебе не секс предлагаю, — не хочу его обнадеживать. — Просто останься… Я не то, чтобы не хочу… Но что-то еще как-то… — виновато пожимаю плечами.

— Я, разве, на чем-то настаиваю? — его словно задевают мои слова.

— Нет. Но ты молодой здоровый мужчина… — пытаюсь объясниться. — И у тебя могут быть свои планы на вечер.

— Ты хочешь, чтобы я остался? — теперь он настаивает на конкретике.

А у меня щеки краснеют.

— Да. И я хочу с тобой целоваться, — признаюсь, смутившись, как девчонка.

— Без проблем, — улыбается и аж весь сияет. — А что насчет цветов?

— Я непривередлива, Дим.

— А я тебя люблю.

24

Дима

Отвечаю. Не так я себе это все представлял.

Не то чтобы я моделировал конкретно нашу ситуацию, нет, но вариант, где после признания любимая женщина тупо встает и молча идет мыть посуду, в голову бы мне точно не пришел.

Сижу, как лох какой-то. Прокручиваю, что сказал, как, каким, мать его, тоном.

Ой да все короче. Мяться хорош.

Четыре шага, и я обнимаю Надю со спины. Она вздрагивает и сразу же расслабляется, обмякает, продолжая довольно бодро вспенивать губку по дну чистейшей тарелки.

— Ты в курсе, что вся эта хрень потом попадает в мировой океан? — по приколу задвигаю, массируя Надину талию.

Она сотрясается, тихо посмеиваясь.

— Можешь устроить экологическую акцию на моей кухне. Только не громко. У меня пожилые соседи.

А я не хочу акцию. У меня миссия! Трудная. Важная. Чрезвычайная. Я хочу понять эту женщину!

Опустив голову, вдыхаю ее аромат. Не духи, а что-то для тела, или, может, для волос, что-то домашнее и женственное… Я уже на протяжении нескольких недель улавливаю этот аромат, едва оказавшись в Надиной квартире. Сирень — не сирень, но такое знакомое очень и уже прочно ассоциирующееся у меня с Вавиловой.

— Надь, я что-то не так сказал? — с осторожностью вывожу.

— Да нет… почему? — в тон мне отвечает.

— Брось уже это, — отнимаю у нее тарелку и причиндалы для мытья. Шлепаю ладонью по крану, чтобы заглушить воду, и Надю к себе разворачиваю: — Говори. Что? — требовательно в глаза ей смотрю.

— Ты же ведь всерьез, — она протяжно вздыхает, быстро взглянув на меня, как на болезного.

Я мягко сжимаю пальцы вокруг запястий. Слышно, как на пол капает вода с ее рук.

— Почему сомневаешься?

— Нет, — усмехается. — Это был не вопрос.

— А-а… — заторможенно тяну. Меня сбивает с толку ее снисходительный тон. — И что? Это плохо?

— Как это может быть плохо? — Надя ставит меня в тупик своим вопросом и реакцией в целом и без всяких заморочек съезжает с темы: — Ты, наверное, в душ хочешь?

— Ну да… — с пробуксовкой киваю. — Я бы мотнулся.

— Тогда иди, — выпроваживает меня.

— Ладно.

Оторопело пячусь, понимая, что не только провалил свою миссию, но еще больше запутался.

— Принесу тебе полотенце, — заботливо бросает Надя, развернувшись к своей мойке.

Деморализован. Дезориентирован.

Иду мыться. Чё.

В ванной у Нади — мини-будуар: розовые стены, овальное зеркало, флаконы, баночки, пузырьки; белоснежный коврик, который носками, мне лично, топтать даже ссыкотно.

И снова этот запах…

— Фак, — вздыхаю, взглянув на воротник рубашки.

Чистую с утра надел, называется.

По распоряжению управляющего сорок холодильников одним днем нужно было принять и поднять в зал. Пришлось помогать пацанам.

И дома у меня ни одной свежей рубашки.

Надя стучит и спрашивает:

— Я зайду?

Тяну на себя дверь.

Мазнув по мне взглядом в южном направлении, она протягивает полотенце.

— Вот. Держи.

— Ага. Я у тебя рубашку постираю? — спрашиваю разрешения.

— Конечно, — Надя протискивается мимо меня. — Давай сюда, — открывает иллюминатор.

Вручив рубашку, прошу:

— Погоди, — дергаю свой беспонтовый ремень. — У тебя же без дозагрузки.

Безотрывно и крайне нахально глядя Наде в глаза, снимаю штаны, оставляя их лежать кучей на коврике, перешагиваю, следом стягиваю боксеры и легким движением руки отправляю их в машину.

Прыснув, Надя глаза закатывает.

— Стираешь белье с рубашкой? — брезгливо комментирует мой перфоманс. — Ужас. Хоть бы в мешочек засунул.

От ее близости в мешочек у меня яйца — полные, тяжелые. Член, приподнявшись, пружинит в воздухе. По коже шпарят мурашки. Меня словно окатили ледяной водой, а изнутри облили бензином и подожгли.

— И так сойдет, — стараюсь игнорировать прогрессирующий стояк. Надя тоже бойкотирует мое восстание, наливая в отсек для порошка средство для стирки. — Ну-ка… — дергаю крыльями носа.

— Что?

Я забираю у нее бутыль, чтобы понюхать и убедиться.

“Жасмин и белый лотос”. Почти сирень.

Усмехнувшись, разражаюсь умозрительной гипотезой:

Если твои трусы пахнут тем же средством для стирки, что и одежда женщины, считай, у вас все очень серьезно.

— Перестань уже морозиться, Надь, — ставлю гель на стиралку и напираю на Надю.

— Да вот еще, — смутившись, она позволяет прижать себя к стене.

Я голый, возбужденный, беспардонный беру ее под ягодицей и мну талию. И это наш самый откровенный контакт за долгие дни.

— Дим… — Надя упирается в меня ладонью.

Обхватив ее запястье, чуть сдвигаю влево. Пульс тарабанит в ушах. В груди фигачит. На шее яростно долбит жила.

— Хоть это был и не вопрос, — медленно моргаю и откатываю нас к моменту ранее. — Да. Я всерьез. Влюбился в тебя. Врезался, Надь, — сглатываю громко, фокусируясь на ее губах. Веки наливаются, дыхание тоже становится тяжелее. Волнуюсь, как пацан. Но это вовсе не стремное ощущение, а очень яркое и уникальное. — Руль вырвало, в лобовуху влетело, размотало всего, а я дальше все равно газую, прикинь? — улыбаюсь.

— Я… Я поняла, Дим, — ее ладонь на груди давит чуть сильнее.

— Приняла к сведению, значит? — упрямо смотрю на Надю в ожидании других комментариев.

— Угу… — застенчиво бормочет и прячет глаза.

— Я тебе… хоть… нравлюсь? — дроблю, неся не абы что, а едва ли не жизненно важные для себя вещи выпытываю, и дышу, как бешеная псина. — Ну так… хоть с децл, Надь?

Потянувшись, она трется носом о мой подбородок и шепчет совсем тихо:

— Даже не сомневайся.

— Сильно? — клянчу дальше, чувствуя, как в башке все плывет.

— Ой,