Читать книгу - "Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева"

том смысле, что помешивал, пока Людвиг пытался спасти хоть что-то съедобное от моих… кулинарных экспериментов. Ешьте. Или не ешьте. Мне всё равно. Но если вы умрёте от голода в дополнение к этой простуде, это будет чертовски нелепо.

Он повернулся и вышел, оставив её наедине с миской дымящейся жидкости. Похлёбка была… ужасной. Пересоленной, с плавающими в ней странными, полупрозрачными кусочками, которые могли быть и луком, и чем-то ещё. Но она была обжигающе горячей. И в ней было что-то такое, от чего по её щекам снова потекли слёзы — не от болезни, а от чего-то другого. Он, граф Адриан фон Лер, который не мог выйти за ворота и не имел тени, стоял у плиты и пытался сварить ей суп. Потому что он боялся, что она умрёт.

Она съела всё, до последней ложки.

Болезнь отступила не сразу. Несколько дней Элис провела в постели, слабая, но уже в сознании. Адриан больше не сидел у её кровати всю ночь, но каждый вечер, ровно в восемь, появлялся с книгой и читал вслух час. Теперь он выбирал что-то менее наукообразное — старые путевые заметки, иногда даже стихи. Он всё так же делал вид, что делает это для своего спокойствия, но его голос стал тише, а паузы, когда она кашляла, — длиннее.

Людвиг превратился в тирана-сиделки, принося чаи, бульоны и сухари, и безжалостно выгоняя её из постели, когда считал, что она уже достаточно окрепла, чтобы сидеть у камина в её комнате.

Выздоровление шло медленно, и главным лекарством была тишина — не враждебная, а какая-то новая, бережная. Они не говорили о ссоре. Не говорили ни о чём важном. Он спрашивал, не холодно ли ей, она благодарила за суп (он морщился в ответ). Это было перемирие, заключённое на полях болезни.

Наконец, в один из дней, когда слабость почти отпустила, а в комнате было особенно холодно (дрова, видимо, опять заканчивались), Элис, накинув платок, решила спуститься в библиотеку — там всегда топили. Она ещё слабо держалась на ногах, и спуск по лестнице дался с трудом.

Он сидел в своём кресле у камина, но не читал. Просто смотрел на огонь. Услышав её шаги, он не обернулся, но его плечи напряглись.

— Вам не следовало спускаться, — сказал он, не глядя. — Вы ещё шатаетесь, как новорождённый оленёнок. И выглядите ужасно.

— Спасибо, — сухо ответила Элис, опускаясь в кресло напротив. Тепло от огня было благословением. — Я уже достаточно пролежала.

— Да. Слишком достаточно, — пробормотал он. — Дом… притих.

Они сидели молча, слушая треск поленьев. Элис смотрела на его профиль, освещённый огнём. Он выглядел уставшим, но не так опустошённо, как после их ссоры.

— Спасибо, — сказала она снова, на этот раз тихо. — За чтение. И за… похлёбку.

Он поморщился, как от боли.

— Не стоит благодарности. Это было эгоистично. Я не мог вынести мысли, что ещё один человек… исчезнет здесь из-за чего-то столь банального, как лихорадка. После всего. Это было бы… нелепо.

— Всё равно спасибо.

Он вздохнул, долгим, усталым выдохом, и наконец повернулся к ней. Его янтарные глаза в отблесках пламени казались почти тёплыми.

— Вы знаете, — начал он медленно, подбирая слова, будто они были острыми осколками, — за эти триста лет я привык к определённому… звуковому фону. Скрип половиц. Шёпот портретов. Вой ветра. Даже к стонам этого дома. Это был мой саундтрек. А потом появились вы.

Он сделал паузу, глядя на неё так пристально, что у неё перехватило дыхание.

— Сначала это был просто шум. Назойливый, раздражающий. Скрип вашей швабры. Ваш смех в бальном зале. Ваше напевание на кухне. Ваши вопросы. Ваши… булочки, которые пахли жизнью, которой здесь не было. Вы были как сквозняк — неожиданный, холодный, нарушающий весь установленный порядок вещей. Невыносимый сквозняк.

Он замолчал, и в тишине было слышно только биение её сердца.

— А потом вы заболели, — продолжил он, и его голос стал ещё тише. — И этот сквозняк прекратился. И я обнаружил, что… привык к нему. Что старый саундтрек из скрипов и стонов стал невыносимо… пустым. Тихим. Мёртвым.

Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде не было ни сарказма, ни защиты. Была только голая, ужасающая правда.

— Вы стали самым мучительным сквозняком в этом доме, Элис Хоторн. Сквозняком, без которого теперь слишком тихо.

Он не сказал «простите». Не сказал «я был неправ». Он не сказал «я…». Он сказал это. И это было больше, чем любое признание в любви или раскаянии. Это было признание её существования как части его мира. Не как спасительницы, не как горничной, а как явления, которое изменило саму атмосферу его тюрьмы. Которое стало необходимым. Как воздух. Как боль от свежего воздуха для человека, долго сидевшего в душной комнате.

Элис сидела, не двигаясь, чувствуя, как эти слова проникают в неё, согревая сильнее любого камина. Слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз они были тихими и светлыми.

— Значит, — прошептала она, — я могу остаться? В качестве сквозняка?

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки — усталой, печальной, но настоящей.

— Похоже, вы уже встроились в систему. И, кажется, вывели из строя старую проводку. Так что да. Останьтесь. Пока… пока не надоест быть сквозняком. Или пока я не привыкну к тишине снова. На что, должен вас предупредить, у меня есть вечность.

Он встал, поправил поленья в камине кочергой и, не глядя на неё, произнёс:

— А теперь идите спать. Вы всё ещё выглядите, как призрак, который забыл, как быть призраком. И завтра… если будете в силах, можете попробовать испечь те самые булочки. Те, с корицей. Только… не говорите Людвигу, что я просил. Он начнёт строить теории.

И он вышел, оставив её одну у огня, с сердцем, полным такой странной, болезненной и прекрасной теплоты, что она, казалось, могла растопить лёд всего Вальдграфа. Он назвал её по имени. И признал, что она изменила звук его мира. Для человека, который продал свою тень и был прикован к камням, это было, возможно, самым большим признанием, на которое он был способен. И для Элис этого было более чем достаточно.

Глава 19

Признание «сквозняка» перевернуло всё с ног на голову, установив новый, более глубокий уровень их сосуществования. Теперь между ними не было ни вражды, ни игры в кошки-мышки, а какое-то тихое, обоюдное принятие странности их положения. Адриан больше не пытался отгородиться язвительностью. Элис больше не металась между попытками «спасти» и страхом переступить невидимую черту.