Читать книгу - "Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева"

— Выйдите, — произнёс он глухо, без прежней силы. — Пожалуйста.

Элис, вся ещё дрожа, вышла. Она не пошла в свою комнату. Она спустилась на кухню, села на холодный каменный пол у потухшей плиты и разрыдалась. От усталости, от страха, от ярости на себя и на него. Её эксперимент провалился с грохотом. Она не проверила проклятие. Она ранила того, кого пыталась спасти, и ранила себя.

Ночь была самой долгой и самой тихой за всё время её пребывания в Вальдграфе. Даже привычные скрипы и шорохи замолкли, будто дом затаил дыхание, ожидая последствий.

Утром Людвиг нашёл её на кухне, с опухшими от слёз глазами. Он не стал ничего спрашивать. Он просто поставил перед ней чашку горячего чая и кусок хлеба с маслом.

— Иногда, — сказал он сухо, — самые прямые пути оказываются самыми болезненными. И для того, кто идёт, и для того, кто стоит на месте. Теперь вы это знаете.

Элис кивнула, не в силах говорить.

Весь день она провела, механически выполняя работу, избегая любой части дома, где мог быть он. Он тоже не показывался. Дом снова погрузился в молчание, но это было не прежнее, привычное молчание. Это была рана.

Вечером, когда она вернулась в свою комнату, она нашла на полу у двери маленький, свёрнутый в трубочку листок. Не его элегантный почерк. И не Людвига. Это было что-то другое. Она развернула его. На нём был нарисован неумелый, детский рисунок: мышь, держащая в лапках цветок. Ни подписи, ни слов.

Она посмотрела на рисунок, потом на дверь. Это была не просьба простить. Это было… что-то вроде белого флага. Признание, что война была глупой. Со стороны мышиного генерала.

Она не улыбнулась. Но тёплый комок в горле немного рассосался. Она положила рисунок в карман своего платья. Завтра. Завтра она попробует ещё раз. Но уже без экспериментов. Без масок. Просто быть собой. Невыносимо земной, упрямой, иногда кричащей дурой. И посмотреть, выдержит ли его тень это настоящее, прямое столкновение. И выдержит ли она сама.

Глава 18

Дни после ссоры тянулись, как густой, холодный сироп. Элис и Адриан существовали в одном пространстве, но разделённые невидимой, хрупкой стеной из невысказанных извинений и обоюдной ранимости. Рисунок мыши, который она бережно хранила, был единственным мостиком. Она не знала, как его перейти.

На физическом уровне последствия не заставили себя ждать. Напряжение, сырость, которую не могли победить даже растопленные камины, и душевная усталость сделали своё дело. Сначала это было просто першение в горле и ломота в костях, на которые Элис не обратила внимания, продолжая работу. Но к вечеру третьего дня после ссоры её бросило в жар, а кашель стал глухим и мучительным. Она пыталась скрыть это, но когда Людвиг принёс ужин, он взглянул на её раскрасневшееся лицо и мутные глаза и без слов унёс поднос обратно, вернувшись через полчаса с кружкой какого-то горького, дымного чая.

— В постель, — приказал он, и в его голосе была сталь. — Сейчас же. Или я позову мастера, и он прикажет вам силой. А он сейчас в таком настроении, что может приказать привязать вас к кровати, лишь бы вы не разнесли заразу по всему дому.

Сил спорить у Элис не было. Она покорно поплелась в свою комнату, дрожа от озноба, и свалилась на кровать, не раздеваясь. Мир поплыл, закружился. Жар нарастал, и в бреду ей мерещились обрывки: крики у ворот, лицо графа, искажённое болью, запах корицы, смешанный с запахом лекарств, и далёкий, печальный звук лопнувшей струны.

Она не знала, сколько прошло времени, когда проснулась от приступа кашля, который сотрясал всё её тело. В комнате было темно, но горела свеча. И в кресле у её кровати, неестественно прямой и бледный в полумраке, сидел он.

Адриан. Не в халате, а в том самом сюртуке, будто собрался куда-то, но так и остался. В руках у него была книга, но он не читал. Он просто смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный, животный ужас.

Услышав её кашель, он вздрогнул, словно его ударили.

— Воды, — прошептала Элис, её голос был хриплым и чужим.

Он вскочил, опрокинув кресло, схватил кувшин и налил воды в стакан. Его руки дрожали так, что вода расплёскивалась. Он поднёс стакан к её губам, поддерживая её голову. Вода была прохладной и невероятно вкусной.

— Людвиг… — начала она.

— Людвиг спит. Или делает вид. Неважно, — отрезал он, его голос был резким, но без привычной язвительности. В нём была паника. — Вы… вы горите.

— Это пройдёт, — пробормотала она, снова закрывая глаза.

— Нет, не пройдёт! — его шёпот был почти криком. — Здесь ничего не «проходит»! Здесь всё застревает, гниёт, остаётся! Вы не можете… — он запнулся, сглотнув. — Вы не можете заболеть. Здесь.

Последние два слова прозвучали как признание в беспомощности. Он, вечный пленник, столкнулся с чем-то, что было вне его контроля, вне его проклятия. Со смертной, хрупкой человеческой болезнью.

Он сел обратно на краешек стула, который поставил, и взял книгу. Открыл наугад.

— Я буду читать, — объявил он, как будто это была военная стратегия. — Чтобы… чтобы не слышать ваш кашель. Он раздражает. И чтобы вы не бредили ерундой. Итак…

Он начал читать. Это был сухой, научный трактат о миграции птиц. Он читал монотонно, быстро, иногда запинаясь на латинских названиях. Но он читал. И его голос, обычно такой язвительный или ледяной, сейчас был просто… присутствующим. Якорем в море жара и бреда. Элис то проваливалась в забытьё, то просыпалась от нового приступа кашля, и каждый раз его голос тут же возобновлялся, как будто он не прекращал читать всё это время.

Под утро, когда жар немного спал, а она впала в тревожный, но уже не бредовый сон, он исчез. Она открыла глаза на звук осторожно закрывающейся двери.

Через час дверь снова открылась. Вошёл Людвиг с подносом, а за ним… Адриан. Он держал в руках миску, из которой валил пар. Он поставил её на тумбочку рядом с кроватью с таким видом, будто размещал бомбу.

— Это куриная похлёбка, — сказал он, не глядя на неё. — Людвиг утверждает, что она… полезна в таких случаях. Хотя я сильно сомневаюсь. Пахнет отчаянием и плохо очищенной курицей.

Людвиг, стоявший в дверях, покачал головой с выражением человека, наблюдающего за святотатством.

— Мастер лично… участвовал в приготовлении, — произнёс он, и в его голосе звучало нечто среднее между гордостью и ужасом.

Адриан поморщился.

— Я «участвовал» в