Читать книгу - "Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова"

– В прямом, – отвечает жёстко. – Ты оставила записку, где прямо об этом написала, исчезла, телефон выкинула, адреса сменила. Я первое время землю грыз. Реально. Лез по всем своим каналам. Подключал людей, которыми раньше только по работе пользовался. Никто толком ничего не знал. В итоге я добрался до того дома, где ты жила, – продолжает он, уже без пауз, словно решил наконец выговорить всё до конца. – И дверь мне открыл мужик, – бросает буднично. – В трусах, между прочим. Вот тот самый Серёжа.

Меня окатывает жаром, как кипятком. В горле встаёт ком не только от стыда, но и от того, как легко из одной картинки, «Серёжа в трусах у двери», сложилась его версия моей новой жизни без него и без ребёнка.

Гордей смотрит прямо:

– И да, тогда мне казалось, что ты просто ушла к другому. Со своим решением. Что ты сделала аборт, как обещала врачам, и строишь себе новую жизнь. Без меня, но и без ребёнка.

– Ты реально думал, что я… – голос становится хриплым, – сделала аборт? После всего, что я говорила?

– Да, – без паузы отвечает он. – Я думал, что ты выбрала себя. Пусть и назло мне. Поэтому не видел больше смыла бегать за тобой и пытаться рассказать правду, переубедить. У тебя новая семья. Ты свой выбор сделала.

Он наклоняется чуть вперёд, опираясь локтями о стол.

– И вот здесь, Варя, – говорит ровно, – у меня к тебе тот самый счёт. Эгоизм – не только в том, что ты от меня сына скрыла. Эгоизм – в том, что ты решила всё за троих. За себя, за меня и за него. Сначала я был уверен, что ты решила за нас двоих «аборт и новая жизнь». Теперь выясняется, что ты выбрала «оставить ребёнка, убрать отца».

Я открываю рот, но он поднимает ладонь, зеркально тому, как до этого делала я:

– Подожди. Сейчас моя очередь, помнишь?

- 27 -

Поджимаю губы и молчу.

– Все эти годы, – продолжает Гордей, – я реально жил с мыслью, что у нас с тобой ребёнка нет. Что ты его… – он чуть морщится, будто это слово физически неприятно, – убрала.

Он произносит «убрала» вместо «сделала аборт», но смысл и так предельно ясен.

– И да, – продолжает он, – я считал, что все эти годы ты живёшь с другим мужиком. Нормально так живёшь. Счастлива без меня. Поэтому я не видел смысла лезть в твою жизнь и уж тем более что-то там пытаться доказывать.

Он смотрит в сторону, на Лёвкин рисунок на холодильнике

– А сегодня я прихожу в сад, – снова переводит взгляд на меня, – и узнаю, что всё это время у меня был сын. И он рос без отца. Как такового.

В комнате сгущается тишина. Гордей делает паузу.

– Я знаю, что ты скажешь, – продолжает уже чуть мягче. – Что у него была мама, друзья, воспитатели. Что ты делала всё, что могла.

Он кивает, не споря, и от этого внутри все напрягается. Слишком уж спокойно признаёт очевидное.

– Верю, – говорит. – Верю, что делала. Хотя, учитывая мои финансовые возможности и то, как в итоге жили вы… – Гордей едва заметно качает головой, – ты просто лишила парня отца и нормального детства.

Словосочетание «нормальное детство» задевает.

В его глазах что-то на секунду смягчается, как тень сожаления, но тут же быстро улетучивается:

– Факт остаётся фактом, – подытоживает Гордей. – Мой сын рос без меня, потому что ты решила, что так правильно. Потому что тебе было больно. Потому что я в твоей голове уже был окончательно списан.

Ком в горле распухает так, что говорить почти невозможно. Но и молчать больше нет сил.

– Ты тоже ничего не сделал, – выдавливаю хрипло. – Ты тоже выбрал версию, которая тебе удобнее. Что я сделала аборт и ушла к другому.

Он коротко усмехается:

– Да. Мы оба выбрали то, что было легче выдержать.

Пальцы у него вдруг разжимаются, он переплетает их заново, как будто ищет, куда деть руки.

– Только разница, – продолжает он уже тише, без напора, – в том, что я все эти годы жил с ощущением, что ребёнка нет вообще. Что я просрал шанс быть отцом ещё до старта.

Гордей чуть наклоняется вперёд, взгляд становится колючим:

– А ты все эти годы жила с живым пацаном, – произносит медленно. – Который рос. Который спрашивал про папу. Который болел, шёл в сад, радовался, падал, разбивал коленки…

Глаза на мгновение скользят к двери, за которой спит Лёва, и возвращаются ко мне:

– И ты не увидела во мне даже того человека, которому можно хотя бы сообщить о его существовании, – заканчивает он глухо. – Не как отцу. Не как мужу, с которым прожила ни один год. А просто как… второму родителю.

– Как и ты, – выдавливаю из себя, – не поспешил поговорить со мной. Не стал делиться тем, что происходит. Ни про Нику, ни про Егора, ни про этот долбаный роддом. Или только тебе можно принимать самостоятельные решения, а остальным нет?

Губы дрожат, но говорю, к моему удивлению, ровно.

– Ты не святой, – шепчу твёрдо. – Ты тоже…

– Я и не претендую на это звание, – жёстко обрывает Гордей, не давая мне договорить. – Я не святой, Варя, – повторяет уже тише. – И не собираюсь вычёркивать из этой истории свою вину.

Проводит устало ладонью по лицу.

– Я накосячил много где, – произносит сухо. – Начиная с того, как я тебя тогда задавил своими страхами, вместо того чтобы поддержать, и заканчивая тем, как скрыл от тебя Нику и Аню.

Он отводит взгляд в сторону, на секунду будто проваливается куда-то в свои мысли, и уже совсем другим, глухим голосом добавляет:

– Я свою часть ответственности понимаю.

Пауза.

– Но, – он снова поднимает глаза на меня, возвращаясь в привычно жёсткий тон, – ребёнка без отца ты сделала уже сама. Осознанно.

От этих слов хочется заорать, оправдаться, доказать, что я не “злая ведьма, отобравшая ребёнка”.

Сказать: «Ты тогда сам всё испортил, ты сам меня туда подтолкнул».

Горло сводит, но вместо крика я только сильнее сжимаю