Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

он хватает меня за руку и начинает размахивать моей рукой в воздухе в такт мелодии.

— Давай, пой со мной!

Я начинаю нерешительно, потому что сегодня никак не могу заставить себя быть в хорошем настроении. Мне не хочется получать этот маленький кусочек счастья, если потом всё равно придётся пять часов сидеть взаперти в классе, где меня называют «тупым».

Но папина радость заразительна, и проходит совсем немного времени, прежде чем мы уже оба поём во весь голос и машем руками.

Когда последние ноты песни затихают, мы уже припаркованы в нескольких шагах от моей школы. Я обеими руками вцепляюсь в ремень безопасности, ладони вспотели, сердце колотится. Папа отстёгивает свой ремень и поворачивается ко мне, удобно откинувшись на сиденье, словно это кресло.

— Знаешь, Пол Маккартни написал Hey Jude, чтобы поддержать сына Джона Леннона, когда его родители переживали очень тяжёлый развод. Пол хотел подбодрить Джулиана — Джуда — и не дать ему утонуть в грусти и боли. Очень добрый поступок, правда?

Я киваю.

Меня всегда поражает, что папа не просто любит какую-нибудь песню и слушает её: он обязательно ищет смысл текста и разыскивает интервью, чтобы узнать о ней побольше.

— Больше всего мне нравится строчка: «Возьми грустную песню и сделай её лучше», — продолжает он. — Мне нравится, как она подталкивает тебя взять неприятную ситуацию и обратить её себе на пользу, понимаешь? С чем бы тебе ни пришлось столкнуться в жизни, не закрывай сердце для надежды. Ищи её внутри себя, в людях, которые тебя любят, в маленьких хороших вещах — и сделай своим щитом от грусти.

— Да. Хорошая мысль.

Он улыбается.

— Как насчёт того, чтобы взять её себе?

Я хочу быть смелым ради папы и мамы. Но всё равно мне кажется, что я никогда не перестану в них нуждаться, даже когда вырасту.

— Проводишь меня до двери? — шепчу я.

— Конечно, Поси. Без вопросов.

Мы идём через школьный двор. Здесь стоят огромные деревья с очень зелёными, блестящими листьями, и, если прищуриться, можно заметить маленьких птиц, сидящих на ветках. Я сосредотачиваюсь на них, а не на других детях, которые идут рядом с нами вместе со своими родителями.

Теперь я уже боюсь, что другие могут понять, что я тупой, просто посмотрев на меня, даже если я буду молчать и вообще не двигаться.

Папа оставляет меня перед дверью класса, где всё кипит: дети меняются местами, ножки стульев скребут по полу, вокруг стоит весёлый гул голосов. Он наклоняется ко мне, чтобы оказаться ближе к моему лицу, но при этом остаётся так, чтобы остальные его не видели.

— Удачи, чемпион.

Когда я пытаюсь отвернуться и войти, он меня удерживает.

— Поси?

— Да?

Может, он скажет, что передумал и мне не нужно идти в школу, что я могу вернуться с ним в машину, петь его стариковские песни, а потом мы, может быть, даже поедем на пляж плавать.

— «Возьми грустную песню и сделай её лучше». Помни об этом.

Какой бы красивой ни была эта фраза, я совершенно не понимаю, как мне это сделать. Печальная мелодия и грустные слова всё равно остаются тем, чем были. Так же как я остаюсь ребёнком, над которым все смеются.

Я оглядываюсь, высматривая свободные места. Надеюсь, найти пустую парту, которую не придётся ни с кем делить. Проверяю один раз, второй, потом ещё — до пяти раз, — прежде чем с разочарованием понимаю, что таких нет.

Остаётся только решить, кто из детей без соседа по парте выглядит наименее злым.

Вдруг одна рука взлетает вверх и начинает яростно размахивать.

— Поси!

Знакомый голос.

Я нахожу глазами лицо, которому он принадлежит. Два миндалевидных глаза и водопад блестящих чёрных волос.

Хэ-Рин?

Когда наши взгляды встречаются, она хлопает ладонью по свободному стулу рядом с собой.

— Иди сюда!

Пока я подхожу, не веря, что мне настолько повезло, я начинаю это чувствовать. Моя грустная песня становится веселее. Именно об этом говорил папа.

— Мы будем учиться в одном классе? — восклицаю я, садясь рядом.

Её глаза сияют.

— Похоже, что да! Ты рад?

Я уже собираюсь ответить, что да, конечно, да, я так счастлив, что сердце вот-вот лопнет у меня в груди, но вмешивается один мальчик. У него каштановые волосы и кожа белая, как молоко. Он хмурится, разглядывая меня, и я сразу начинаю ждать худшего. Он обращается к Хэ-Рин, даже не удостоив меня приветствия.

— Ты точно хочешь сидеть с этим? Мой лучший друг учился с ним в начальной школе и говорит, что он вообще какой-то странный!

Хэ-Рин даже не моргает.

— Мне плевать и на тебя, и на твоего друга.

— Ещё пожалеешь, если меня не послушаешь! — настаивает он. Потом показывает на парту позади своей, где одна сидит девочка. — Пересядь к Стелле, я её знаю. С ней тебе будет лучше.

Я опускаю голову, нервно перебираю пальцами на коленях и заставляю себя думать о хороших воспоминаниях, чтобы отгородиться от этой унизительной ситуации.

Я вздрагиваю, услышав удар.

Хэ-Рин стоит на ногах, всё ещё прижав сжатый кулак к синей столешнице. Наклонившись к нашему однокласснику, она смеряет его взглядом с головы до ног, а лицо у неё пунцовое.

— Поси — мой лучший друг! Не смей говорить о нём ничего плохого, понял? Оставь нас в покое!

Каждое слово она произносит таким серьёзным, низким тоном, что замолкают даже другие дети вокруг нас. Мальчик, которому всё это адресовано, поднимает руки и отступает.

— Ладно, — запинается он. — Ладно.

Но, когда он снова поворачивается к нам спиной, то наклоняется к соседу по парте, и я слышу их разговор.

— Они оба психи, — бормочет один.

— Ага. Лучше держаться подальше от обоих.

Я ухмыляюсь, совершенно не способный обидеться. Особенно потому, что Хэ-Рин ведёт себя так, словно ничего вообще не произошло: достаёт пенал и дневник и аккуратно раскладывает их перед собой.

А я смотрю на неё. Смотрю, как заворожённый, словно… тупой, да.

Я понимаю это день за днём. В течение своего первого года в средней школе, когда ладони больше не потеют перед тем, как я выхожу из папиной машины. Когда я больше не медлю, прежде чем попрощаться с ним и мамой. Когда одноклассники всё ещё смеются надо мной, но мне уже всё равно. Потому что у меня есть Хэ-Рин, которая защищает меня и играет со мной, а иногда одна настоящая подруга стоит больше, чем множество тех, кому ты на самом деле не нужен.

Я понимаю, что грустная песня всё равно остаётся грустной песней: