Читать книгу - "Пепельный Странник - С. М. Гейзер"

ребрах и возобновившуюся пульсацию в колене. — И мне не нужна помощь. Я же говорила: я куда худшее переживала сама по себе.

Он перехватывает меч в руке перед тем, как обрушить на меня новую серию атак.

Мне удается уклониться от всех выпадов, но каждое движение лишь бередит мои раны, пока у меня едва хватает сил сдерживать стон при каждом шаге.

— Выживать — да, — говорит он. — Но что, если ты сможешь нечто большее, чем просто выживать?

Он по-прежнему говорит в том же непринужденном, разговорчивом тоне, едва даже сбивая дыхание.

Может быть, именно поэтому вопрос звучит как насмешка. Словно я шут при этом жестоком дворе, привезенный сюда ради развлечения этих ублюдков, которые всегда умели нечто большее, чем просто выживать. Король, принцесса, слуги, а теперь и Гарет — мне кажется, они все просто тыкают меня палками, пытаясь выяснить, кто из них первым заставит меня сломаться.

И меня от этого уже тошнит.

Я бросаюсь к стойке с оружием, выхватывая первый попавшийся меч, за который цепляются мои пальцы.

Оно намного легче маминого клинка, поэтому я действую неуклюже, разворачиваясь и нанося удар по Гарету. Но моя ярость несет меня вперед, как всегда, выжигая все мысли, кроме одной — выжить.

Снова и снова мы сходимся в столкновениях.

Блайт в конце концов успокаивается, вытягиваясь на своей платформе, но продолжает наблюдать за поединком. Ее хвост время от времени делает нетерпеливый удар.

Это продолжается больше получаса, по меньшей мере — пока Гарет не решает, что с этим конкретным уроком покончено.

Он наносит дешевый удар, отпрыгивая в сторону, совершая сбивающий с толку маневр и заходя прямо в мою слепую зону.

Я чувствую его приближение, но не вижу вовремя, чтобы отреагировать. Его меч опускается тяжело, и я едва успеваю поднять руку для блока. Лезвие затуплено, но удар достаточно силен, чтобы оглушить меня и заставить пошатнуться назад.

Тепло снова скребется во мне, только теперь оно больше похоже на злость. Разочарование. Оно смешивается с моими собственными гневом и обидой, образуя такой запутанный узел, что я уже не могу понять, где мое, а где драконье.

Гарет снова атакует, и на этот раз, когда я пытаюсь отскочить, мое травмированное колено окончательно подводит меня. Когда я спотыкаюсь, он вгоняет ботинки мне в бок, отправляя в полет.

Я врезаюсь лицом в землю, в конце концов забивая рот кровью и песком.

Через секунду острие его меча упирается мне в затылок.

— А теперь ты мертва, — сухо бросает он. — Это действительно лучше, чем принять помощь дракона?

— Да, — я кашляю и, со стоном перекатываясь на спину.

— Упрямая дура, — бормочет он.

Блайт издает странный звук, что-то среднее между шипением и треском. Это звучит почти как… смех.

— Идите к черту, — бормочу я, хотя не уверена, к кому обращаюсь — к Гарету или к дракону. К обоим сразу, пожалуй. В глазах начинает двоиться, края зрения расплываются. Мир кренится набок, небо над головой вращается медленным, тошнотворным кругом.

Я слышу, как командор возвращает оружие на стойку.

— Оставлю тебя немного переосмыслить твое упрямство. А сам пока схожу на обед.

Мне хочется крикнуть ему вслед, когда он уходит, выругать его как следует, но рот меня почему-то не слушается. Ничего не слушается.

Блайт снова издает этот стрекочущий звук.

Определенно надо мной смеется.

— Заткнись, — удается мне выдохнуть.

Последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в темноту, — это шелест ее крыльев и нечто похожее на презрительное фырканье, когда она поворачивается ко мне спиной.

Глава одиннадцатая

Я то проваливаюсь в беспамятство, то возвращаюсь в сознание. Лоскут синего неба кружится надо мной все быстрее и быстрее, смешиваясь с красками коллизея, пока все вокруг не превращается в одно гигантское размытое пятно. Где-то высоко вверху ревет дракон; судя по звуку, относительно близко. В ответ в глазу от боли дергает нерв, и я слышу, как Блайт тоже шевелится в своих цепях. Я жду, что она попытается снова послать в мою сторону настойчивую волну жара.

Она этого не делает.

Хорошо.

Я прижимаю ладонь к слепому глазу, стиснув зубы и самостоятельно справляясь с травматичными воспоминаниями, точно так же, как делал это всегда.

Я не знаю, сколько пролежал так с закрытыми глазами, сожалея о каждом решении, приведшем меня в этот дворец. Достаточно долго, чтобы почувствовать каждый новый синяк, оставленный Гаретом. Достаточно долго, чтобы приступ голода заставил меня вслух застонать, а в голове закралось сомнение — вернется ли вообще командор или он решил продлить свой обеденный перерыв до роскошного пира, пока я лежу здесь и мучаюсь.

Надеюсь, он подавится той изысканной едой, которую он, без сомнения, сейчас уплетает за обе щеки.

В конце концов я заставляю себя открыть глаза.

И обнаруживаю склонившегося надо мной мальчика. Его лицо так близко к моему, что я чуть не вскрикиваю.

С судорожным вздохом я резко сажусь, отправляя его кувыркаться назад.

Он сталкивается с огромной собакой, сидевшей прямо позади него, валится на ее косматую грудь и вцепляется в длинную лапу животного для опоры. Собака угольно-черная и крупнее любой из тех, что я когда-либо видел — скорее похожа на маленькую лошадь. Она издает тихое повизгивание, а затем принимается утешать мальчика серией все более настойчивых облизываний в лицо. В конце концов мальчик смеется, отталкивает собаку и снова переводит взгляд на меня.

Мы изучаем друг друга пару мгновений.

Он определенно член королевской семьи, потому что выглядит точь-в-точь как миниатюрный Рив. Те же волнистые темно-каштановые волосы с золотистым отливом, те же пронзительные бледно-голубые глаза. Его одежда тоже сшита из лучших тканей — многослойные, богато окрашенные и украшенные наряды, а также изящные перчатки, которые выглядят слишком чистыми для ребенка его лет.

Собака снова повизгивает, неуверенно постукивая хвостом.

— Всё в порядке, Руффус, — настойчиво произносит мальчик, быстро почесывая его по животу, прежде чем нахмурившись придвинуться ко мне ближе. — С тобой ведь все в порядке, правда?

Я невольно улыбаюсь на это проявление искренней заботы.

— Бывало и хуже, — отвечаю я самым успокаивающим тоном, на который способна Это привычка, выработанная еще на Пепелище, где дети вечно донимали меня расспросами о моих заказах, всегда желая узнать самые жуткие подробности. Я завела себе за правило никогда не рассказывать им всю правду, никогда не показывать, когда мне больно. В их жизнях и так хватало боли и страданий; я считала, что им ни к чему знать о каждом ужасе, существующем